Таська мячиком прискакивает из коридора, с выступившими на лбу потными бусинами, с горящими глазами. И, конечно, с «шипучкой», зажатой в ладошке. Не забыла сестра и про клочок ваты – он торчит между пальцев другой руки, смятый в искреннем желании донести его в целости. В этот момент Димке даже чудится, словно Таська, как и вся ее игрушечная группа поддержки, плюшевая и из нее лезет набивка. И так просто легким движением пальца засунуть ее обратно. И зашить.
– Я сама! – заверяет Таська, хотя никто и не пытается перехватить инициативу.
Она решительно взбирается на Димкину кровать, с голыми и явно холодными пятками. Льет перекись на сплющенный ватный ком и тянется – через застывшую маму – к Димкиному лицу, но почти падает, не справившись с расстоянием. Отложив очки на стол, мама заботливо берет Таську за то место, где в будущем непременно образуется талия, и подтаскивает ближе. И Таська промокает раненую щеку, оставляя на месте пореза вереницу шипящих кровавых пузырей. Димка почти не чувствует покалывания. Но улыбается, когда Таська принимается дуть ему в лицо, чтобы точно не было больно.
– Спасибо, Таськ. – Он чудом уговаривает одну из рук потрепать Таську по шапочке волос. – Не хочешь в будущем на врача отучиться? Этому дому нужен врач.
Спросить Димка хотел не это, но при маме заговаривать о ночных похождениях не стоит. Она и так, видимо, думает, что у сына беспорядок в голове.
– Нет, – уверенно, будто уже катала внутри себя эту мысль, отвечает Таська, стирая засохшую кровь с Димкиной щеки. – Подушечка запачкалась, – говорит она маме. Будто та не заметила уже застывшей бордовой лужи.
– Знаю, Тасечка, – отвечает ей мама, набрасывая на лицо привычное спокойствие с легким оттенком отчаяния. Потому что дети у нее бедовые. И неизвестно, кто преуспевает в этом больше. Димка однажды слышал мамины откровения, но не узнал из них ничего нового. Мама сетовала подруге по телефону, как иногда ей бывает тяжело – с тремя детьми, один из которых – отец. И Димка даже почти понимал: если по старой традиции не выносить сор из избы, в какой-то момент в избе не останется ничего, кроме сора.
– Что за шум? – Вдруг из маминой из спальни (она, как и всё в доме, неизбежно стала маминой в один день) выплывает заспанный папа – большой, мягкий, улыбчивый, в смешных широких трусах, по всему периметру которых множество койотов безуспешно пытаются догнать долгоногих птичек. Папа трет лицо, шурша отросшей бородой, и пока не понимает масштаб бедствия. А даже если и понимает, он редко теряет бодрость духа. Ведь потом ее проблематично найти и вернуть на место.
– Дима ночью упал. Очки вот разбил, – жалобно говорит мама, показывая на то немногое, что все еще каким-то чудом удерживает оправа. И вновь порывисто обнимает Димку, слегка потеснив Таську.
– Нашли над чем реветь. – Папа сверкает ровными, только недавно пережившими стоматолога зубами. – Наташ, если надо, я врача вызову. Пусть клизму ему поставит.
Пока сын цел, пока у него на месте все конечности, а шея не напоминает ощетинившийся позвонками знак вопроса, волноваться, видимо, не стоит.
– Да тебе пусть клизму поставят. Дурак! – автоматной очередью выпаливает мама, а щеки ее заливает неровный румянец. Словно вишневый компот выплеснули на новую скатерть.
Над Димкой и Тасей опасно нависает грозовая туча грядущей ссоры. В такие моменты они живут среди редких раскатов слов и давящего молчания, которое, конечно же, заканчивается само собой. Потом родители старательно делают вид, будто ничего и не случилось, а может, и правда забывают плохое. А вот дети, мокрые насквозь от царившей в доме непогоды, помнят. И старательно подмечают любое изменение, после которого непременно громыхнет.
– Да все в порядке, – примирительно говорит Димка, выжидая, когда щупальца маминых рук хоть немного ослабят хватку. – Просто голова кружится.
– Сделаю тебе сладкого чая, – мурлычет мама ему в плечо. Ласково целует в макушку, наконец отпускает его и спихивает с себя притихшую в ожидании домашней грозы Таську.
Мама уплывает на кухню, а сестра вновь увлеченно трясет белесым пузырьком над ватой, похожей на маленькую дохлую медузу.
– Знаешь, сын… – Папа выбирает это слово специально. Оно такое же опутывающее и нелепое, как мамины объятия: только кажется, что это делает их ближе и подчеркивает громадность родительской фигуры. – Я когда мелкий был, вон как она, – он легонько нажимает на Таськин нос, и сестра радостно пищит, – рыл в земле углубление, клал туда фантик, а сверху – какую-нибудь стекляшку. – Он берет осколок Димкиных очков и, прищурив один глаз, смотрит сквозь него на типичную утреннюю комнату с пушистыми облаками одеял. – Мы такое называли секретиками. Покажешь его кому-то – и вы сразу подружитесь. Жалко, с мужиками с работы не прокатывает. Это для детей ты – хранитель тайны. А для взрослых – дебил какой-то. – И он как-то уж слишком печально вздыхает.