Мама вырастает на пороге комнаты извивающейся тенью: ее халат красиво колышется и шелестит вместе с понурыми цветами. На лице застыла непередаваемая эмоция: обеспокоенность пытается перетечь в гнев – или наоборот, – но не может. Приоткрытый рот-полумесяц своими уголками чуть ли не пронзил подбородок; глаза – два круглых блюдца с чайными грибами радужек по центру; на лбу гармонью собрались морщинки. Будь в комнате морозно, мама дышала бы частыми паровыми облачками, но весна давно выгнала загостившуюся зиму и щедро льет повсюду свое благостное тепло.
– Это что такое? – звенит разбившейся посудой отрывистая фраза, мамина замена «Что случилось?» с легкой щепоткой неодобрения.
– Кровь, – ровно отвечает Димка, цепляя на нос осколки в оправе. Мама делится на множество частей, по одной в каждом стеклышке.
– Я уж вижу. Тоже мне, шутник нашелся! – бросает она и, подойдя ближе, вырывает из-под лопаток грязную подушку.
– Шипучка! – подает голос Таська. Отвечает не маме – Димке. Ведь мам в понимании Таськи – две. Та, которая любит. И та, которая ругает.
Она вытягивает ногу и осторожно касается голым большим пальцем ковра, прежде чем спрыгнуть, – будто проверяет температуру воды. Потоптавшись, бежит на кухню: шкафчик, гордо именуемый аптечкой, отказывается подпускать к себе кого-то настолько маленького, но его легко обмануть с помощью стула. Или папиных сильных рук, отрывающих Таську от пола и поднимающих повыше.
Шипучкой дома зовется перекись. И всякий раз, стоит кому-то пораниться, маленькая принцесса с нескрываемым удовольствием забирается в недра аптечки, чтобы навязать медицинскую помощь. Ей нравится смотреть, как под пузыристым одеялом, недовольно шипя, отдыхают уставшие раны. А Таська, склонившись, старательно сдувает чужую боль, поглаживая при этом – по плечу или по спине. Иногда, если травма папина, может вскользь поинтересоваться новым словом, который тот выкрикнул, когда палец укусил очередной голодный инструмент.
– Это ты из-за немецкого очки разбил, да? – вдруг интересуется мама.
Как когда-то давно, она садится рядом и кладет ладонь меж Димкиных лопаток. Злость с ее лица ветром утянуло в приоткрытое окно, оставив в напоминание лишь морщинку между еще не дорисованных бровей. Мама будто действительно пытается понять незадачливого сына-подростка, единственная проблема которого – чертов немецкий. А остальные она с ее недосягаемой высоты взрослости попросту не видит. Или считает, что они отпадут со временем, как молочные зубы, а на их месте вырастут новые, коренные. Вроде мнимого выбора вуза или абсолютной глухоты в вопросах контрацепции.
– Ночью встал попить. И голова закружилась, – отвечает Димка, и ему тут же пытаются измерить температуру самым безошибочным способом: мама прижимается теплыми губами к холодному лбу.
– Вроде нормальная, – бормочет она, стягивая с Димки очки, пострадавшие явно больше его самого. – Как так вышло?
И Димка решает крыть козырем. Достать из рукава фразу, которая обычно доводит родителей до точки кипения – и пара из ушей, – но сейчас тревожит своей неопределенностью:
– Я… не помню. – Для верности он прижимает пальцы к виску, хмурится… и неожиданно для себя самого теряет, рассыпая манной крупкой, остатки сил. Димка заваливается на маму, пугая ее непритворным почти-обмороком и пугаясь вместе с ней.
Все выходит из строя. Игра, которая внезапно выключилась и откатила Димку не к заводским настройкам, конечно, но в кровать – вместе с крошащимися на щеки разбитыми очками и глубоким порезом. Тело, до этого послушно исполнявшее все приказы, от «Почистить зубы» до «Подобрать идеальный порядок слов в сочинении о том, как я проводил лето куда подальше».
В голове – легкость пустоты, будто он не человек вовсе, а воздушный шарик с украденным дыханием вместо мыслей. Руки – две спагеттины, даже не аль денте, безвольно повисшие вдоль туловища.
А мысли так и роятся вокруг девушки-птицы, в памяти отпечатался образ ее окровавленной улыбки – вполне человеческой. Димка отматывает время назад и пересматривает картинки вновь. Что-то не вяжется. И дело даже не в том, что вязать он не умеет вовсе.
Монстры подражают голосам. Неумело копируют речь, а затем воспроизводят, будто через плохо работающий динамик, внезапно включившийся под толщей воды. Звучит пугающе неубедительно, зато укладывается, как мячи в корзину, в знакомую картину мира, встает на место витражным осколком. Но девушка не пыталась повторить чужие слова, она просто говорила. И, кажется, просила… убить ее.
– Тась, – зовет Димка внезапно севшим, скрипящим, как старые качели, голосом. Мама, успевшая привалить его к себе и тепло приобнять, вздрагивает. И принимается чаще гладить, будто вычесывая из него все известные и неизвестные болезни. Как свалявшуюся шерсть у кота.