Пока в других школах о перемене докладывают птичьи трели или морально уничтожающее «Прекрасное далёко», в Димкиной у каждой двери раздается привычный, изгоняющий демонов звон. Две полусферы, напоминающие, по словам Тохи, очень стремные сиськи, издевательски надрываются на весь коридор, пытаясь заглушить учителей и радуя учеников приближением желанного отдыха. Из кабинетов вырываются волны черно-белых детей, растекаясь по исчерченному полосами линолеуму. Школьники сбиваются в стайки, нестайные же прилипают к стенам в гордом одиночестве или вместе со стулом, не покидая класса, врастают в пол, изукрашивая надписями и узорами явно не учебные тетради.
Увлекая за собой Розу, на волю широкими шагами выходит Тоха, вслед которому молодая и еще не стрелянная русичка кричит, что он непременно ответит. Для пущего эффекта она угрожающе размахивает журналом, в котором напротив его фамилии летят косяком птицы-тройки, неуклонно приближаясь к концу четверти.
Роза в прощальном жесте тянет руку к черной сумочке, неспособной вместить даже два учебника, зато открывающей врата в мир тональных кремов, румян и помад. Ей только губы подкрасить, пытается она объяснить Тохиному затылку, упираясь пятками в пол. Но если уж Тоху манит сладковатый запах столовских булочек, его не остановит ничто, даже Розино желание срочно стать красивее.
Димка остается в плывущем коридоре среди людей без лиц. Без очков он чувствует себя беззащитным, даже голым, и отворачивается, чтобы ненароком не бросить приветствие в того, с кем даже не знаком. Как хороший друг, Тоха обещает принести ему каменный кекс с тараканоподобным изюмом. Путешествовать к заветному школьному общепиту Димка не настроен, его настройки сбились сразу после пробуждения. Он и так еле убедил маму отпустить его на уроки – разгрызать гранит науки, который способен усвоить неприхотливый детский организм.
Мимо проплывает Машка, как всегда брезгующая нездоровой столовской едой. Она закидывает себе в рот два белых драже, а в рот подругам – очередную мудрость, приправленную ложью. Говорит она отчего-то медленно, старательно выводя языком каждую раздражающую букву. Улей этого будто не замечает. А Димка бы и не слушал разливающуюся по прямому, как палка, коридору чужую философию – касательно парней, денег, взросления, – если бы она не звучала оглушительно громко. «Прекрасное далёко» рядом с ней кажется изящной соловьиной трелью.
Провожая его до школы, Таська, увязавшаяся за мамой и чувствующая свою ответственность за непутевого брата, сунула в карман стеклышко. Его она извлекла из мусорки вместе с почерневшим бананом и слишком красивым фантиком, так и манившим ее своей блестящей помятостью. Таськина выходка, естественно, не осталась незамеченной, но мама так и не обнаружила припрятанный в комбинезоне осколок. А позже, когда Димка помогал Таське надеть красивые сандалии с пышными розовыми бантами, та протянула ему подарок, хитро прищурившись.
Наткнувшись на стеклышко рукой, Димка извлекает его и, повернувшись к окну, за которым перешептываются на ветру раскидистые клены, смотрит сквозь отпечатки собственных пальцев. Одна из граней слабо серебрится под блеклым утренним солнцем, будто готова вот-вот разбросать снопы искр. Димка разглядывает неизменный окружающий мир, лишь слегка подернутый дымкой из-за мути осколка. На подоконнике ловит разгорающийся день похожий на выдранный пучок травы хлорофитум, над которым парусами раздуваются кое-как повешенные занавески.
От ближайшей двери – вернее, закрашенного солнцем прямоугольника – отделяется тень, и Димка переводит свой застекольный взгляд на нее. Та меняет форму, то подрагивая мелкими волнами, то вытягиваясь в струнку, будто не до конца понимает, чем хочет быть. И даже остановившись у подоконника – на который вспрыгивает с кошачьей ловкостью, забросив к хлорофитуму мелкий черный рюкзак, – продолжает искажаться. Будто кто-то, вечно недовольный своими результатами, старательно лепит ее из пластилина.
– Чего пялишься? – бросают в Димку, и перед ним вырисовывается знакомая улыбка, разве что не перепачканная кровью. Тут же вокруг улыбки появляется и само лицо: открываются жадеитовые глаза, из самого раздражающе яркого угла электронной палитры, принюхивается курносый, совершенно не птичий нос, а губы укрывает толстый слой помады цвета ночи, цвета перьев Сирин. – Ах, это ты?
– Это я, – спокойно отвечает Димка, пожимая плечами. По крайней мере утром это точно был он.
А ведь она – или кто-то похожий – кажется, учится в его школе. Шипастый ошейник, выглядывающий из-под классических хвостиков воротника; помада, из-за которой учительница в соседнем кабинете превращается в перепуганную кошку, увидевшую собственное отражение; волосы-перья, лежащие на худых плечах и сливающиеся цветом с расстегнутым пиджаком, – все это всплывает почившими рыбками в Димкиной памяти. И каждую он старательно ловит сачком, чтобы не марать руки, и каждую смывает в унитаз. Так он предпочитает поступать с бесполезной информацией, занимающей место в голове.