А вот эти слова не увязываются в один узел, постоянно распадаются и лохматятся где-то у его ног старыми школьными канатами, сорванными с колец. Тень мыслит, а следовательно, существует – не как часть Игры, но как девчонка, старательно прячущая имя.
– А утром чудовище снова превращается в человека. И забывает о том, что было чудовищем, – продолжает Тень, намеренно оставляя в исчерченном линолеуме дырочки от когтей. Возможно, она плетет узор. Хотя скорее просто нервно топчется, как обычно делают взрослые с тяжелым шлейфом ожидания на плечах.
– Но ты не забыла! – холодно отвечает Димка. Он уже собирается поймать ее за тонкое запястье, оплетенное цветным шнурком – трогательным знаком дружбы, а может, поделкой, сотворенной ее же умелыми пальцами, – и стиснуть его, чтобы выжать правду.
– Но и не выбралась. – Она замирает, пока вокруг вытанцовывают свой незамысловатый вальс потревоженные пылинки.
Димка отходит к стене и садится на корточки возле вмурованной в нее выступающей колонны – не хочет мешать тем, кто решит посетить дамскую уборную, царство антисанитарии и сплетен. Но небольшой квадрат коридора, подсвеченный белесым неровным прямоугольником, непривычно пустует. Возможно, из-за Тени с птичьими ногами. Хотя, вероятно, на ее месте прочие школьники видят просто странную девочку, связываться с которой определенно не желают: такая может и укусить своими напомаженными зубами. Или оставить на коже луны-царапины.
– Все дело в том, что ты ешь других чудовищ? – догадывается Димка. И эта правда с трудом лезет в горло. Как кусок ненавистного, дрожащего от страха мармелада из мяса.
– Они тоже бывшие игроки. – Тень пожимает плечами, убрав руки за спину. Она уже не смотрит на Димку, отвернулась к окну, но вся ее поза – от опущенных плеч до гордо поднятого подбородка – выдает печаль, неумело прикрытую самоуверенностью. – Считай, я нашла баг – господи, такие есть в любой игре, ведь любая игра появляется из-за людей. Я не помню, кого я съела, да и не плевать ли? Ночная Москва искала своего героя. А скучающие чудовища на забаву ей пытались истребить друг друга, но только смешно махали лапками. Как котята. Наверное, мне повезло. Наверное, я была интересна. Настолько, что Игра решила не устранять меня. А посмотреть, что будет, если оставить хотя бы одно разумное чудовище. Пусть и пожирающее себе подобных.
– А что случилось с теми, кого ты съела? – интересуется Димка, опустив голову. Злосчастное стеклышко ложится на колено, и теперь сквозь него видно лишь слабые серые полосы на черной ткани брюк. – Они умирают? – Он имеет в виду тех, кто заключен в чудовищных телах. Живых, настоящих детей, возможно даже учащихся в этой же школе.
– Не всегда в прямом смысле, – голос Тени звучит глухо, надтреснуто, как ветка, на которую в лесу случайно наступил кто-то неосторожный. – Как ты считаешь, что может ждать проблемных детей, которые и так уже проиграли?
Ответ очевиден: они падают на самое дно и разбиваются о камни. Так могут разбиваться только дети – тихо принимая случившееся. Оставляя после себя пустую оболочку, в которой больше нет человека. Нет того, кому может быть больно.
Димка боится, что однажды такое произойдет с Таськой, прожевать и выплюнуть которую с легкостью может любой погодка, внезапно решивший, будто ее замок, созданный исключительно из песка и любви, нарушает архитектуру песочницы. Конечно, вновь ныряя каплей в привычное течение, Таська успокаивается. До очередного разрушителя, пока еще слишком маленького, чтобы понять масштабы чужого горя.
Мир детей, поначалу такой незатейливый, усложняется с каждым прожитым годом. Множится ответственность. Димка, отчасти благодаря родителям, считающим его куда старше своих пятнадцати, давно научился это принимать и подстраиваться. Но все равно ему порой тяжело. И тревожно за Таську, которая однажды дотянется до школы. А уж там твои особенности, твои несовершенства превращаются из пометки «Не кантовать! Хрупко!» в огромную, во всего человека надпись «Это уже сломали до вас, можете не осторожничать».
– Ты знаешь, что, умерев в Игре, они
– Да? – Ее голос звучит так удивленно, будто Димка говорит на совершенно чужом языке, явно заявившись гостем с Марса на Венеру.
– Так многие из них умирают в реальности? – Фразу приходится протолкнуть сквозь прутья зубов. Когда боишься услышать ответ, лучше не задавать вопросов. Но Димка поднимает голову – и волшебное стекло-секрет, – стараясь выглядеть хотя бы менее растерянно. – Ты подталкиваешь их к смерти?