Площадку оплетает тишиной. И в этой тишине – не только вокруг, но и в голове, постоянно генерирующей мысли различной сложности, – Димка пытается вспомнить о Мишке хоть что-то. Всплывает лишь образ блаженного мальчика из параллели, который раздражающе часто улыбался. И сочинения которого зачитывала училка по литературе в контексте «как не надо»: он размышлял о счастье без конкретики, мечтал заработать денег, чтобы помочь всем несчастным (ох, если бы в мире проблемы решались так просто), а еще называл ластик резинкой, над чем Тоха угорал в голос.
– У нас общество такое, Роз. – Тоха кое-как пытается их примирить, связать узелком лохматые концы разорвавшейся нити. – Мы порой соседей-то в лицо не знаем. Да если ты меня спросишь, как этот Мишка выглядит, я вспомню, ага, но только потому, что вместе с тобой на лицо его таращился. И даже тогда, вот прости меня, думал, что на школьных фото он напоминает… те уродские иконы с архангелом Гавриилом. Ну, только в дурацкой форме. И с подтяжками. Будто девятнадцатый век стошнило.
Роза молчит. Когда она встает с качелей, когда забирает сумочку и как-то неожиданно громко закрывает магнитный замок, когда разворачивается на пятках. Внутри нее разливается обида, вот-вот хлынет наружу нескончаемым потоком. Димка хочет схватить ее за запястье, потянуть на себя и, крепко-крепко обняв, тихо шепнуть на ухо: «Глупая, какая же ты, Розка, глупая». Но он просто стоит, глядя на ее удаляющуюся спину, не в силах пошевелиться. Ведь если остановит, если вернет, то придется заговорить.
– Димас, ты меня, конечно, извини, но мутно ты себя ведешь, как козлина. – Тоха все-таки опускает руку ему на плечо, показывая, что не обижается, просто не одобряет.
И Димка кивает: иди. Потому что генеральше Розе отчаянно нужен союзник. Союзник с гепардовыми чипсами и папиным припрятанным пивом, порой атакующим в голову и выбивающим из нее одним ударом всю дурь. Похоже, Димке оно тоже не помешает. Но дома есть лишь мамино вино и папин джин, одинаково ценные, одинаково неприкосновенные. И спрятанная под умывальником водка, которую мама мешает с уксусом, чтобы отпугивать трудновыводимые пятна. И папу.
Димка не волнуется за свои косточки – пусть вытащат и перемоют – к ним, в отличие от мыслей, друзей подпустить куда проще. Тем более потом их с осторожностью вернут на место. А он, как и подобает виновнику, заявится на порог с сумками, ломящимися от еды, – с лучшей интерпретацией метафорической оливковой ветви. Но Розе нужно дать время позлиться. А самому Димке – придумать, как правдоподобнее соврать.
– В холодильнике колобки, – заявляет Таська, забравшись под Димкино одеяло.
У нее холодные пятки, которыми она, естественно, прижимается к его ногам в надежде согреться. Из кармана ночнушки – кому вообще нужна ночнушка без карманов? – торчит заяц, он иногда, со слов Таськи, боится спать один и вечно трясется, пугая другие, более спокойные игрушки. К трогательному ночному разбою Димка привык, как и к тому, что Таська не утруждается запоминать названия десертов, даже если те состоят всего лишь из двух букв.
– Это шу, Тась, – вспоминает Димка, а к его щеке Таська прижимает зайца: он тоже часть момента. И наверняка не против подкрепиться в ночи чем-то сладким.
– Шу-шу-шу, – бормочет Таська, переворачиваясь на спину и поднимая ноги. Пуховое одеяло не дает ей покоя, мешает думать. – Так травка делает, – делится она мыслями, прежде чем вырваться из мягкого кипенного плена. Одеяло валится уголком на пол, сползает с кровати уставшим, до невозможности огромным, но бесхвостым скатом.
– Да, Тась, – отвечает Димка, все-таки надеясь этой ночью изловить так и не идущий сон. Его унесла на своих крыльях девушка-птица с не предвещающим ничего хорошего именем Ада. – Только нам их нельзя. Сама понимаешь, если мама узнает…
– Будет громко молчать, – задумчиво продолжает Таська. Димка приминает ее волосы, понимая, что, если сейчас ее внутренние весы качнутся в сторону дерзкой кражи пирожных, он не сможет ей отказать.
Весь вечер Тоха забрасывал его сообщениями. Рационально решив не тратить тушь на слезы, Роза попросила купить вина – Тоха выглядит слишком здоровым, поэтому в магазинах ему, видимо, просто боятся отказывать. И вот, сидя на кухне и подобрав под себя ноги, Роза вращала полупрозрачную жидкость в бокале и размышляла о том, какой он, Димка, все-таки дурак. Она больше выделывалась, чем пила, – так сказал Тоха, заменив, естественно, слово «выделывалась» на что-то позабористее. Просто размышлять под алкоголь о чьих-то косяках казалось Розе таким же атрибутом взрослой жизни, как и жаловаться на работу. Что лучше всего шло под хотя бы половину бокала сухого.
– Ты сегодня не ел ничего, – резонно замечает Таська, перейдя на новый уровень намеков, ведь с логикой, пусть и детской, поспорить сложно. Димка и правда отказался от обеда, для приличия лишь поковыряв вилкой рыбную котлету.