Взяв Таськину теплую и немного липкую ладошку, Димка крадется к двери. Если вдруг родители услышат, как проворачивается ключ, не видать им Игры. Но сон накрепко сковал маму и папу: они не шевелятся, даже когда в коридоре дважды щелкает. Даже когда в приоткрывшуюся щелку начинает задувать холодный, мгновенно забирающийся под капюшон и в рукава ветер, пахнущий выхлопами и близостью воды. Димка собирается шагнуть, не выпуская ключ, не выпуская Таську, но неожиданно для него дверь не распахивается, она падает – утягивая их за собой.
Москва вокруг застыла. Она бросает на воду яркие краски, синий неон скользит по частой ряби, затем сливаясь с рыжиной фонарей, напоминающей бенгальские огни. Река тянется, отражая в себе перевернутый темный город, чуть мутный из-за неспокойного течения. Там живут перевернутые люди. И каждое перевернутое утро выгуливают своих перевернутых собак, потягивая из бумажных стаканчиков перевернутый кофе.
Димка с Таськой сидят на двери, которая никогда еще не казалась такой большой – достаточной, чтобы двое улеглись на нее, раскинув руки и ноги. Она плавно дрейфует на волнах, подгоняемая морозным ветром. По правую руку – умерший на ночь парк, где нет ни единой, даже прикорнувшей на скамейке фигуры. По левую руку – горбатые фонари, стройные ряды сияющих белым светом домов и бесчисленные рекламные щиты, требующие купить и попробовать. Впереди – выгнувший сияющую оранжевую спину Андреевский мост.
Зажатый в руке ключ вытягивается, обращаясь не волшебным посохом, но огромной косой – куда более удобной в сражении. Едва коснувшись плота, два острых лезвия, которыми стала бородка, выпускают в воздух снопы искр, и те, приземлившись на воду, с едва уловимым шипением гаснут. На узорчатую головку, похожую на изящное паучье плетение, Димка укладывает ладони, на них – холодный подбородок. Он скользит взглядом по замершей Москве, пока Таська выстукивает зонтом по импровизированному плоту, расхаживая взад-вперед.
– У меня коленочки замерзли, – сообщает она и принимается тереть их, раскрасневшиеся от холода. – Дим! Дима! Я хочу в парк!
– Сейчас? – спрашивает он, немного удивившись резкой перемене настроения.
– Потом, – отвечает Таська. Она топчется на одном месте, пытаясь сбросить ледяные объятия ночного ветра. – С мамой и папой. Можно купить мороженое. Хочу единорожку! – Явно посыпанные печалью мысли – о хрупкости отдельно взятой семьи – скрываются под шариками радужного мороженого со вкусом жвачки, которое Таська поначалу выбрала исключительно из-за названия.
– А я бы взял грецкий орех с кленовым сиропом. – От воспоминания голод снова дает о себе знать. – Договорились.
Главное – вернуться домой живыми. И желательно не мокрыми. Или вопросы мамы опутают Димку и Таську так плотно, что не дадут им и шанса пойти – с хорошим настроением и с родителями – на прогулку. И пусть семейный досуг Димка не слишком жалует, Таська в такие моменты наполняется чувствами правильности и любви, удерживая маму и папу за руки и иногда отрывая ноги от дорожки, чтобы ненадолго взлететь.
А пока парк проплывает мимо, омываемый речными волнами, по которым неспешно движется некрасивый плот с явно не подходящей ему дверной ручкой. Над головой вместо мошкары кружат любопытные летучки. И – Димка всматривается сквозь очки – лишь одна из них пылает изнутри живым человеческим сердцем. Выходит, летучки – как игра в наперстки: сложно угадать, где прячется хитрый маленький шарик. Димка отгоняет их рукой: косу он по-прежнему использует как трость, о которую важно опирается, представляя себя скучающим джентльменом. Одним из тех, кто решил вдруг круто изменить свою жизнь, уплыв подальше от родных мест.
– Дима! Смотри! Рыбак! – нашептывает Таська, ухватившись изогнутой ручкой зонтика за Димкину толстовку и вмиг разрушив его джентльменский образ.
Он и правда сидит у воды, толстый, с оплывшим лицом и редкими волосами. Держит в руках палку – без катушки, без лески – и смотрит крохотными блестящими глазками на перевернувшиеся в реке деревья. У него нет ног, его тело обрывается слишком резко, выпуская наружу то ли щупальца, то ли кишки. Коричневатые во мраке, они то и дело вываливаются из раздутого живота, шевелятся огромными змеями, наползая друг на друга, пока сам рыбак остается неподвижен. Димка щурится, не может оторвать глаз от того, как внутреннее пламя бликует оранжево-красным на склизких отростках.
– Он ловит прозрачных рыбок! – Таська плюхается на колени, чтобы оказаться ближе к воде.
Под ними, прямо под плотом, тянутся длинные флуоресцентные тела, извиваясь изящными лентами. Димка видит подвижный скелет и даже то, как вращаются круглые тупые глаза. Таких рыб легко не заметить в пляшущем на воде неоне. Они не нападают, не пытаются перевернуть плот – будто вовсе не замечают накрывшую их тень. Димка вовремя одергивает Таську, которая уже хочет шлепнуть по воде, поднимая в воздух брызги и привлекая к себе ненужное внимание.