От мамы и вопиющей несправедливости. Папа – не всесильный атлант, держащий небесный свод просторной двухкомнатной квартиры, он даже не хочет таким казаться, транслируя детям, что дом – то место, где смело можно быть собой. Уставшим, растерянным, в смешных трусах. И увлеченно гонять неправдоподобно большим – как Димкин молот – мечом выдуманных кем-то чудовищ.
– Поздно пытаться поймать вазу, которая уже упала и разбилась. Поздно ловить человека, который упал, – шепчет Ада.
– И разбился? – уточняет Таська, разворачивая платок утятами к Аде.
– И разбился. Я совершила… хрень, – говорит Ада, явно надавив на себя, чтобы не выдать иное слово со знаменитым трехбуквенным корнем. – Много хрени. От которой никогда не отмоюсь. Меня не нужно спасать. Не нужно тащить к свету. Я не хочу. И я не поблагодарю тебя, если вдруг ты решишься помочь. Поэтому, – она тянется к косе, которую по-прежнему крепко держит Димка, – будь хорошим героем. Убей чудовище. Пока оно больше никого не тронуло. Или освободи это место для настоящего спасителя.
Он отходит в сторону, почти к самому краю, за которым плещется вода. Еще шаг – и свалится в мазутоподобные потоки, куда многие люди, полностью игнорируя мусорки, сбрасывают смятые банки и сигаретные пачки. В воздух то и дело взлетают брызги, ловя фонарный свет; они уже замочили спортивные штаны, и те тяжело облепили щиколотки. Димка чувствует застывший город – и смотрит в глаза с вертикальными зрачками, пока еще глядящие по-человечески.
– Любую хрень можно исправить, пока ты жива! – выпаливает Димка, уходя влево, пока Ада, встряхивая крылья, распрямляется и задирает нос, всей позой демонстрируя свою правоту.
Некстати вспоминается добрый небесный старец, многодетный, справедливый, но вместе с тем всепрощающий. И хочется пустить его в ход, разыграть как козырной туз, непременно прячущийся в рукаве любого порядочного шулера. Но Аде нет дела до того, по чьему образу и подобию она вылеплена. Черная дыра внутри нее поглощает любой возможный свет, включая божественный.
– Если твоя проблема – двойка по математике, тогда, конечно, ты абсолютно прав! – Ада медленно закипает. Она шагает на Димку, грациозно, не пытаясь вырвать из его рук оружие, но тесня все сильнее. А дверь будто становится вдруг еще больше.
Таська отходит в сторону: увлеченные взрослые могут затоптать, не заметив. Взрослые вообще, поддаваясь гневу, обращаются в несущийся на всей скорости локомотив, который легко сносит с пути тех, о ком они должны заботиться.
– Перестаньте, – тихонько просит она. Но Ада не хочет слышать.
Димка всеми силами пытается в короткие сроки научиться жонглировать: не упустить из внимания Таську, не дать Аде добраться до себя, до косы – и не свалиться с плота. Но как же он в этом плох. Уходя от Ады легким шуршащим шагом, он то и дело оказывается на границе темно-бежевого и черного. Ада же будто танцует с ним, кружась и отстукивая секунды когтями. Порой она раскрывает крылья, поднимая ими ветер, с легкостью способный сбросить в воду и Димку, и Таську. В очередной раз Димка оскальзывается, заваливается назад, но Ада хватает его лапой за толстовку, удерживает, улыбаясь черными губами. Теперь застывшие темные слезы на ее щеках кажутся лишь узором, довершающим мрачный образ. Впрочем, выкинуть из головы то, что недавно Ада плакала и ее не утешили даже любимые Таськины утята, Димка не может.
– Так расскажи мне, что с тобой! – Димка уже готов вновь уменьшить странную косу до размеров ключа. Но выставляет оружие перед собой – бесполезное, хоть и красивое. – Ты просишь убить тебя, – он все же замахивается, и Ада от неожиданности отступает, прячась за крыльями, – но не объясняешь ничего! Да что с тобой не так? – почти выкрикивает он, а затем замирает, тяжело дыша. И в наступившей тишине накатывающая на плот вода шумит почти оглушающе.
Он забывает правило – железное, как сваи, и такое же необходимое: Таське становится плохо от криков, ее физически скручивает, словно полотенце, которое пытается выжать злая после затянувшейся ссоры мама. Именно так Таська описывала это состояние. Повышенный тон вбивает в ее хрупкую голову шурупы – и ведь Таська знает, что их вкручивают, – пока череп не идет трещинами.
Поэтому она выскакивает между Димкой и Адой, раскидывает в стороны руки и, дрожа, вжимает голову в плечи. Таська не хочет войны, даже крохотной, готова скормить ей себя, лишь бы она прекратилась. Жаль, маленькие жертвы не помогают большому миру. Даже крохотному миру-на-двери.
– Дима, хватит! – просит Таська, а ее слова омывают слезы, прорывающиеся наружу. – Она же девочка! – напоминает она. – Как я или Роза!