Вокруг по-прежнему нет людей – только осколки сломанных детей, запертые в телах монстров. Димка вертит головой, плавно погружаясь в осознание, что ночь принадлежит им с Таськой, они единственные способны наслаждаться лишенным звезд небом. Не слышен рев двигателей, лишь успокаивающе шелестит река, под шепот которой можно уснуть. Если, конечно, на мгновение забыть: все здесь желает твоей смерти. Даже безобидные прозрачные рыбы с радостью вгрызутся в твою плоть и примутся потихоньку отщипывать от нее кусочки иглоподобными зубами.
На верхушке моста Димка вдруг замечает еще одну фигуру, подсвеченную оранжевым снаружи и алым изнутри. Она замерла, опустив вдоль тела руки-крылья, и смотрит, смотрит на одинокий плот. Ада. Димка видит ее, такую далекую, невероятно четко. Ее будто нарисовал умелый художник – тушью, резкими линиями.
Она вдруг начинает покачиваться на длинных птичьих ногах, покрытых мелкими чешуйками, – словно танцует под музыку оглохшего от тишины города. Длинные перья метут по спине моста, Ада кружится, кружится… и взмывает ввысь, ввернувшись штопором в небо. Она расправляет крылья и на мгновение застывает в воздухе, прежде чем рухнуть в реку, точно подстреленная.
Димка кидается к краю двери-плота, падает на колени. Он не поймает, ни за что не поймает птицу размером с шедевр отечественного автопрома – но ее и не нужно ловить.
Под водой нет птицы, она обратилась огромной тенью так и не уничтоженного Богом Левиафана и скрыла собой яркие ленты рыб. Свернув длинный хвост петлей, Ада выныривает и поднимает настоящий шторм. Волны относят плот к берегу, к каменной стене, о которую так просто разбиться. Зажав косу под мышкой и крепче схватив Таську, Димка замечает в пасти гигантской твари одну из рыб. Огонек внутри нее лихорадочно, панически бьется.
– Ада, не… – пытается крикнуть Димка, но прежде закрывает Таське глаза ладонью. Он знает, что будет дальше.
Частокол зубов смыкается на ленточном теле, разрывая его на две почти равные части – и те, уже не шевелясь, утрачивая цвет, падают. А Левиафан, забрав себе чужой огонь, медленно подплывает к плоту, все еще опасно качающемуся на высоких волнах. На борт Ада вступает уже в знакомом полуптичьем облике – вытирая рот рукавом и при этом улыбаясь так невинно, будто всего лишь неаккуратно трапезничала на званом ужине. Капли крови в уголках губ напоминают мамино вино.
– Ну здравствуй, Дмитрий Андреевич, – почти шепчет Ада, стуча птичьими когтями.
Таська не дает подойти ближе. Отпихнув Димкину ладонь, она храбро выставляет перед собой зонт, готовая в любой момент раскрыть его котятами наружу. Ада вскидывает крылья и смеется, запрокинув голову. Должно быть, Таська кажется ей забавной в своем желании защитить вооруженного косой старшего брата.
– Зачем явилась? – Димка добавляет в голос щепотку металлической стружки, но выходит многовато, а сам за шкирку оттаскивает Таську, которой и с голубями-то сложно тягаться – чего уж говорить о птице размером побольше.
Где-то внутри, под мягкостью толстовки, ширится, разрастается колючим кустарником осознание: сам искал. Сам надеялся на встречу. Не зная, о чем говорить и что делать. Руки держат крепко – Таську и косу, – а душа, это ватное, невесомое наполнение тела, дрожит от мысли: рыба тоже живая. А точнее, была живой. Пока Ада в один щелчок не продлила счетчик своей жизни, бросив на растерзание, в реальный мир, другую.
– Почему так грубо? – Ада делает вид, что дуется, а сама приседает на длинных ногах, чтобы стать с Таськой почти одного роста. – Я пришла познакомиться. Как тебя зовут, маленькая принцесса? – обращается к ней Ада, и длинные пряди ее волос, на которых красиво лежат огни ночного города, покачиваются.
– Тася, – вежливо представляется сестра и не менее вежливо кланяется, демонстрируя превосходные манеры. Позабыла, что мгновением раньше угрожала Аде зонтом.
– А меня зовут Ада. Легко запоминается. Как и все слова из трех букв, – улыбается она, явно отсылая к заборной живописи, в которой Таська не разбирается: ей вообще кажется некультурным оставлять следы на чужих вещах. Когда мама, забывшись, начинает записывать что-то на Таськиных рисунках, та обижается подолгу. До очередного примирения.
Мир уменьшается, сжимается до размеров коробки. В сравнении с Адой другие монстры кажутся почти безобидными: их сознание примитивно, а действия предсказуемы. Они неспособны даже поддерживать беседу. Ада же неотрывно смотрит на Таську, будто готова в любой момент перегрызть тонкую цепь ее позвоночника – как совсем недавно сделала с рыбой.