– Я не трону ее, – озвучивает Ада Димкины догадки и медленно встает. – Да-да, откуда ты знаешь, что прямо сейчас я не вру? – Она улыбается, почти незаметно прижимая сложенное крыло к груди. Кажется, будто украденное пламя жжет изнутри, пытаясь вырваться наружу.
– Лучше просто уходи. – Димка старается говорить холодно и ровно, одной рукой удерживая косу, которую ни за что не пустит в бой – точно не против Ады.
– Рада бы, – Ада часто кивает, отчего длинные серьги в ее ушах качают хвостами, то выныривая из волос, то вновь утопая в них, – да не могу. Я заперта здесь. И вариантов у меня не слишком много.
– Хорошо. – Димка протягивает руку Таське, и та хватает его за указательный палец. Она не вмешивается в разговор полувзрослых, но сердито смотрит, не позволяя забыть о себе. – Но вот он я, стою перед тобой. Игрок, до которого мечтает добраться каждый монстр. И ты даже не пытаешься меня убить.
Ада опускает глаза. Будто ее, получившую двойку, отчитывают при матери – если у нее, конечно, есть мать. Она кусает губы, кусает, пока на них не выступает первая капля крови, тяжелая, утратившая цвет в окружающей темноте – такая же черная, как и помада. Дрогнув на воздухе, она срывается, чтобы абсолютно не волшебно разбиться о деревянную гладкость, оставив вместо себя бурое пятно. Словно кто-то прихлопнул не знающего меры комара.
– Ты не представляешь, скольких чудовищ, похожих на меня, я уничтожила, – отвечает она тихо, ненадолго возвращая на лицо потерявшуюся улыбку. – И если я вдруг доберусь до игрока и освобожусь, что за жизнь у меня будет? Я заперта в этом отвратительном теле. И я помню все, что делала. Помню каждый день, каждую чертову секунду. И думаешь, это останавливает меня? – По щекам сползают черные капли, которые Ада собирает сложенными крыльями. – Ты и сам все видишь!
– А ты уверена, что освободишься? – спрашивает Димка.
Он, кажется, тут и впрямь лишний. Чужак. Игра вечно нашептывает что-то прямо в голову Таськи. Игра общалась (общается ли сейчас?) с Адой. С ним же она, как и многие одноклассники, молчит, наверняка считая чрезмерно умничающим, эдаким заархивированным взрослым, который в будущем станет еще более невыносимым.
– Я верю в это, – пытается улыбнуться Ада и пожимает плечами. – А иначе… в чем смысл?
Доброжелательная Таська, искренне уверенная, что Димка обязан защищать всех плачущих девочек – даже если это мама, – дергает его за палец и протягивает Аде свой платок, чистый, сложенный аккуратным треугольником. На ткани идут друг за другом утята, какой стороной ни поверни. Таська тянется промокнуть черные слезы желтой каймой, но не достает и начинает недовольно пищать.
– Я понимаю, почему ты ее защищаешь, – посмеивается Ада, вновь опускаясь на колени. Не так часто о ком-то заботится настоящая принцесса. – А она, – вдруг интересуется Ада, подставляя лицо трогательной маленькой ладошке, – однажды ведь вырастет? – Слезы бегут двумя резвыми ручейками, не желая останавливаться.
– Вырастет, – отвечает Димка, накрывая ладонью Таськину голову. Он смотрит сквозь вопрос, в самую его сердцевинку, и видит беспокойство, на которое способен лишь тот, кто не до конца утратил человечность. – Ада, если ты расскажешь, что происходит с тобой
Разговоры о Розиной личной жизни и чтение примитивно-непотребной литературы о взрослении не смущали Димку так, как это искреннее предложение без капли подтекста. Он вдруг представляет себя персонажем драмы с явно навязанной любовной линией. Такие фильмы, незамысловатые, с плохо прописанными героями, которых принято звать как коробки – картонными, – тоже нужны. В их простоте таится очарование, способное скрасить тяжелый вечер. Когда хочется стоять к экрану спиной, впитывая сюжет лопатками, и потихоньку размягчаться, рассовывая проблемы по мусорным пакетам. И постепенно, пусть ненадолго, возвращаясь к исходным настройкам жизни.
– О, – скалится Ада. Кажется, она не впечатлилась. – Если ты узнаешь меня чуть получше, боюсь, ты не захочешь меня защищать. Включи голову, герой. Я ем себе подобных. Я вижу, как они доламываются. Как их доламывают. Неужели ты правда хочешь помочь такому человеку?
Димка молчит, гадая, что стоит за этими намеками. Жизнь в мире простых правил, неглубоком, как лужа на асфальте, хоть и ярком из-за бензиновой пленки, дается просто. Все лежит – даже не плавает – на поверхности. И до недавнего времени – пока Димка не наступил по глупости в ту самую лужу – она очаровывала своей понятностью. Но стоит один раз прыгнуть, желая по-детски поднять в воздух брызги, и ты проваливаешься глубоко вниз, в неизведанное, где внутри монстров прячутся поломанные дети, неспособные вырваться. Под цветастым пятном скрывается целый вывернутый мир, затапливающий голову паникой. И дышать становится тем труднее, чем глубже погружаешься в тревожную новизну.
– Дима? Поможешь? – спрашивает Таська. – Ты самый сильный у нас дома. Ты защищаешь меня, маму. Папу тоже защищаешь.