– О нет. – Ада тихо смеется, а черные разводы на ее щеках оживают: вот-вот снова побегут вниз, к подбородку. – Не как ты, маленькая принцесса, не как Роза. – Стучат по дереву когти, когда она уходит в сторону, покачиваясь и покачивая крыльями. Ада продолжает танцевать – и вот она ступает на воду, а под ее лапами расползаются сияющие голубым неоном круги. – И я даже, наверное, завидую вам. У вас есть увлечения, комнаты, заставленные любимыми вещами. У вас есть заботливые семьи, друзья. А у меня? Пара ночей в сознании. Прежде чем я опять начну забывать, кто я такая.
Река с легкостью держит Аду, а редкие волны лишь приподнимают повыше. Она ходит на своих длинных птичьих ногах и каждый раз, когда очередной круг на воде окрашивается синим неоном, слегка улыбается. Игра – при всей жестокости – удивительно красива. И Димка, не удержавшись, ставит ботинок на черное зеркало, тут же идущее мелкой рябью. А парк тем временем заполняется негромкой музыкой с легким шумом динамиков. Будто они – Ада и Димка – в старом кафе, где играет любимая, а потому затертая пластинка. Он – в чистой, только сегодня выстиранной одежде, а она – в своем уме. Игра толкает их друг к другу, не стравливая, а словно жалея. И Димка ловит крыло-руку, чувствуя в своей ладони уже человеческие пальцы. А лицо Ады вспыхивает персиковым румянцем, в ночи кажущимся, конечно же, бурым, но кто мешает дофантазировать, влить больше красок в эту чертову бессонницу?
– А если я напомню? – Димка поднимает над головой руку Ады, давая ей побыть немного не чудовищем, а изящной балериной, кружащейся на подставке в шкатулке. – Напомню, кто ты такая.
– Ты ведь в курсе, что это так не работает? – Ада делает очередной пируэт, слегка запрокинув голову. – Игра сотрет мою память. Как стирает память всех чудовищ. В ночи чудовища перестают быть людьми. Посмотри на мои ноги, на них не натянешь колготки, – буднично замечает Ада. Она не перестает кружиться, она не хочет останавливаться. Словно, когда замрет, они упадут, вдвоем, провалятся под блестящее стекло реки.
– Колготки дурацкие, – верно подмечает Таська.
Присев на корточки, она опасливо бьет воду ладонью. Как и многие городские дети, она не умеет плавать, предпочитая морям и рекам ванну с пышными горами пены, за которыми можно спрятаться, а затем почти по-настоящему напугать маму.
– Еще какие дурацкие, – вздыхает Ада, застывшими глазами глядя на мир перед собой. – Дима, – начинает она, но он резко обрывает:
– Нет. – Потому что дальше последует просьба, которую трудно выполнить, когда ты хороший сын, послушный ученик и верный друг, пускай и самую малость козлина.
– Ты все равно однажды сделаешь это. Когда поймешь: может быть, доломала
Ада поднимает уже не руку – крыло, желая помахать Таське. Ада знает, как создать под ногами Димки карстовый провал, заставить его поднять на себя ключ, половину ножниц – что угодно, способное обратиться оружием. Но она не трогает Таську. Даже сейчас, когда мир перед его глазами размывает невидимой рукой вселенский художник-самоучка, Ада лишь прощается. Чтобы в следующую секунду, оторвавшись от поставленной на паузу реки, вновь вспороть воздух своим огромным птичьим телом.
Его глаза затапливает чернотой, она поднимается с самого их донца, желая заполнить до краев. И Димка делает единственное, что способно его спасти, – так обычно поступает мама, пытающаяся вернуть папу в реальный мир. Он выдергивает из розетки Игру, вырубая ее пусть не одним, но парой движений. Схватив Таську под мышку – и вызвав у нее восторг, сравнимый с покупкой сразу нескольких шариков любимого мороженого, – он поддевает дверь косой и ныряет в открывшуюся воронку, уходящую глубоко под воду.
Квартира прогружается не сразу: поначалу в темноте вырисовываются очертания шкафов, затем – изогнутые линии деревянного порожка, вокруг которого появляется железный короб. Димка с Таськой будто заперты в картине с самым скучным в мире фоном – его явно поленились изобразить.
– Беги в кровать, – шепчет Димка, ловя на открытую ладонь вновь принявшие привычную форму очки.
Зрение резким подзатыльником бьет по голове и включается, оставляя Димку в коридоре одного, с зажатым ключом в одной ладони и стеклышком в другой. Димка сдавил его так, что оно вспороло кожу, стремясь спрятаться под волокнами мышц. И даже поняв это, почувствовав запоздавшую боль, он снимает ботинки, возвращает их на законное место и лишь после крадется к ванной, где шипит на воду, омывающую очередную – вторую за две ночи – рану.