Когда Димка заливает руку шипящей перекисью, квартиру наполняет крик, полный отчаяния. Так способны сотрясать ночь лишь маленькие принцессы, столкнувшиеся с чем-то ужасным. Вроде брата, выпотрошившего любимого клоуна.
Вместе со слишком уж одетым для ночи Димкой в комнату вбегает мама, одаривая его не предвещающим ничего хорошего взглядом «А с тобой мы поговорим позже». Она бьет выключатель, вымещая на нем недовольство. Лампочки перемигиваются желтыми круглыми глазами, чувствуя опасность и не сразу включаясь. Они тоже побаиваются, как и Димка, которого непременно ждет допрос в кухне, под боковым освещением, выхватывающим из темноты только одну озлобленную половину мамы.
– Таська, что произошло? – выпаливает Димка, но уже сам все видит.
Таська сидит в одеяльном гнезде, а перед ней лежат выпотрошенные малыши. Она держит в одной руке обмякшее тельце зайки, а другой сжимает его крохотную голову, из которой издевательски лезет ненастоящая поролоновая кровь.
Игре не понравилось, что ее попытались отключить. И ее длинные липкие щупальца проникли в квартиру через приоткрывшуюся дверь. Возможно, они до сих пор где-то здесь, свились в подкроватном сумраке десятком склизких колец.
– Крошечки, – пищит Таська, прижимая к лицу все то, что осталось от зайки, а у ее голых коленок распластались бурый медведик с вырванными пуговицами глаз и тряпичная кукла-малышка с распоротыми сосискообразными ногами.
– Нашла из-за чего реветь, – раздраженно выдыхает мама, но тихо, чтобы Таська не услышала и не прибавила громкости. Ей тоже не в радость вскакивать вторую ночь подряд, отложив сон, а потом, под тяжестью утра, смирившись, собираться на работу. – А ты чего встал? – Мамин рот приоткрывается, а затем сжимается в тонкую линию абсолютной злобы.
Если бы Димка взял сейчас худшие слова из маминого запаса, а затем смешал и взболтал, он наверняка угадал бы, что она хотела сказать. Но пусть лучше сердится, пусть даже ревет растревоженной в зиму медведицей, чем заметит его расходящуюся на ладони рану-улыбку, ехидно вопрошающую: «Ну что ты такой серьезный?»
– Беги, – говорит мама Таське, – сейчас починим твоих крошечек.
Таська кивает, оглушенная внезапным горем, а затем послушно уносится в коридор и дальше – на кровать к папе. Он способен защитить от любых игровых монстров, но ничего не знает о монстрах настоящих. Зато у папы есть особенность, которой остро недостает Димке: папа мягкий и пушистый. Таська любит делать вид, будто его тщательно скрываемый рубашкой живот – это тесто для пиццы, и она плющит его руками, сосредоточившись на важной миссии. Это успокаивает так же хорошо, как медитация, палочки, якобы пахнущие корицей, а на самом деле – жжеными волосами, и музыка, явно придуманная человеком, умеющим расслабляться до состояния желе.
Димка пытается найти себе оправдание: одного плюшевого малыша он выпотрошил из желания защититься, притом абсолютно ненужного, но зачем избавляться от целой компании? Клоуны, особенно после фильмов «Оно» и «Уважаемый мистер Гейси», вообще кажутся крайне подозрительными.
– Я иногда забываю, что тебе пятнадцать. – Впрочем, мама делает то, с чем частенько справляется получше остальных: додумывает все за него. – У тебя своих проблем – прорва. А я на тебя еще эту маляшку вешаю. Конечно, ты злишься…
Она шмыгает носом, и Димке вдруг становится совестно. Будто бы мама все эти годы старательно учится быть мамой, а он, вместо того чтобы помочь, подсказать, только хмурится и смотрит исподлобья.
– У всех дети как дети, – уже привычно жалуется мама. Но все же достает волшебный чемоданчик, в котором целыми днями отдыхают иголки и нитки. – Ты в следующий раз, не знаю, чашку хотя бы разбей. Только осколки убери.
Вскоре Таська позабудет о случившемся: вокруг слишком много нового, интересного – или возмущающего, что вытеснит тревожные осколки памяти, сметет их в совочек и вышвырнет прочь. А мамины волшебные руки, точные, как у хирурга, прооперируют плюшевых малышей. Димка не сомневается.
– Мам? – окликает он, готовый в редком порыве нежности обнять ее.
Он бы не сумел спасти игрушки: после его «хирургии» следующей же ночью они скорее попросили бы убить их.
– Да? – страдальчески выдыхает мама в безротое лицо зайца. Ее злость сменилась бесконечной родительской усталостью, сейчас кажущейся и вовсе неподъемной.
– Я дурак у тебя. Прости. И спасибо. – Димка отваживается подойти, встать рядышком, чтобы не загораживать свет, и клюнуть маму в макушку, пахнущую летним лугом и зелеными яблочками.
– Не то слово. – Но она все-таки улыбается. И толкает Димку плечом. Это куда лучше молчаливой обиды, которая позже отразится в пресной овсянке и неглаженых брюках. Пусть лучше обзовет – даже если его собственным ртом – и примирительно протянет ладонь. – Иди помни́ папу. Не одной же мне сидеть без сна.
И тогда Димка все-таки обнимает ее, внезапно даже для себя. И удивляется – вместе с мамой. Тому, что проявил нежность, тому, что утонул в нежности чужой.