Утро неизбежно накрывает собой квартиру, издевательской птичьей трелью напоминая: «Этой ночью вы не спали. Все». Зато общее раздражение хоть немного объединяет семью.
Папа нарочито громко бьет ложкой о борта большой кружки, внутри которой плещется почти Москва-река – тоже беспросветно черная, с подозрительно всплывшими хлопьями. Мама вымещает злобу на галетном печенье, разламывая и кроша его прямиком в красивую кашу. Димка пытается испепелить взглядом завтрак, который никак не хочет воспламеняться. Есть его не хочется, как и ковырять ложкой, превращая в руины мамино произведение искусства.
Одна Таська наслаждается утром, подкармливая вернувшихся к жизни зверят. Они сидят на столе, прислонившись к хлебнице, чтобы не упасть. Мамины швы изящно спрятались на изнанке – их и не увидеть. У довольного зайки щеки в рисинках, Таська их намеренно не убирает, демонстрируя свою заботу окружающим. Время от времени она зевает и почти роняет голову, но тут же принимается ею трясти. Сегодня они с мамой, как самые уставшие, решили остаться дома и на зависть работящим мужчинам отдохнуть.
Папа не торопится уезжать. Он ждет, когда мама и Таська заберутся на кровать в родительской комнате, свернувшись двумя рогаликами – побольше и поменьше, – и заботливо укрывает их одеялом, подтыкает его со всех сторон, чтобы уберечь от прохладного весеннего ветерка. Лишь услышав довольное сопение, папа прикладывает указательный палец к губам и кивает на дверь, которая еще недавно была плотом. Димка наспех шнурует ботинки, сверкающие чернильными носами, и выходит в коридорный полумрак. До звонка – пятнадцать минут, а Димка, судя по последним Тохиным сообщениям, все еще козлина, но уже без сопутствующих прилагательных вроде «редкостный».
До школы папа впервые за долгое время подбрасывает Димку на машине. После царской кружки кофе он выглядит даже бодро, усталость временно притаилась в бездонных подглазных мешках. Она выползет позже, в самое пекло рабочего дня – погреться, нацепив солнечные очки, и понаблюдать за страданиями своего человека. Димке же собраться помогают мысли об Аде. Он верит ей, но не до конца – насколько вообще можно верить человеку, скрывающему в запертом на десяток замков сундуке свое прошлое и настоящее. Ее слова звучат логично и правильно лишь из-за того, что пока у Димки не выходит их опровергнуть. Но он пытается. Если не подвергать сомнениям все, можно вырасти в человека, который искренне считает шапочку из фольги прекрасным аксессуаром. Идеально подходящим к зонду, оставленному пришельцами в твоей заднице.
Но Игре определенно не понравилась прошедшая ночь. «Это потому, что мы ее не покормили, – объяснила Таська, перебираясь из одной пижамы в другую. В деле домашней одежды она – настоящая модница. – А когда Игра голодная, Игра злая. И может съесть нас». Сонная Таська совсем не тревожилась, а плюшевые малыши не напоминали ей о недавнем ужасе. А вот Димку мысль о капризном существе, способном проникнуть в квартиру сквозь щели и замочные скважины, напугала. И подтолкнула к решению, которое, если вспомнить откровения Ады, выглядело бесчеловечно.
Калитка у школы скрипит, осуждая Димку за почти опоздание. Тяжелые часы щедро оставляют ему десять минут, прежде чем ищущий взгляд русички станет укоризненным – ровно по звонку она превращается из человека в учителя. А становиться жертвой школьного оборотня сонному Димке слишком лениво: он не сможет даже изобразить раскаяние.
– Таська? – вместо приветствия кидает Тоха, терпеливо ждущий у входа.
Роза стоит рядом, демонстративно отвернувшись. Она делает вид, что читает висящее на двери объявление, буквы которого давно выгорели на солнце, и притаптывает ногой – сегодня в белой босоножке.
– Угу, – признается Димка и стучит пальцами Розе по плечу, будто собирается спросить о чем-то. Та дергается, а коса ее начинает извиваться молчаливой коброй. – Роз, прости. Ты права, я действительно козлина. Ни хрена тебе не рассказал! Прости. Ты, наверное, подумала, что я в какое-то дерьмо влез. Следом за Мишкой. Следом за Адой. Я бы так и подумал. Прости еще раз. – Извинениями разговор не испортишь, и Димка щедро сыплет ими, понимая: достаточно будет, лишь когда Роза обернется. Но ее ровная спина, пытающаяся разрезать лопатками белую рубашку, неподвижна. – Пожалуйста, если я еще не исчерпал свой кредит доверия, послушай: я никуда не встрял. И не утяну туда вас. – Тут Димка немножечко лукавит: он по самые уши в Игре. И больше всего боится двух вещей: потерять Таську и утащить за собой друзей. – Я пока не могу все рассказать, не сейчас точно. Но я обязательно расскажу, Роз. Обещаю. Я… я не справлюсь без тебя. Без вас с Тохой.
– На шестнадцатилетие, – выдыхает Роза и, медленно повернувшись, закатывает глаза – Димка почти слышит звук, с которым они проворачиваются, звук, полный снисхождения, – я подарю тебе мозги, Страшила.
– И сердце! – подхватывает Тоха, одним мощным ударом по плечу пытаясь вбить Димку в верхнюю ступень.