– Но так, для справки: я тебя не простила. – И все же Роза привычно обнимает его, прильнув всем телом. От нее веет утренней прохладой, а выбившиеся из косы пряди щекочут Димкино лицо. – И если ты, Тоша, вдруг не знал, сердце Волшебник дарил Дровосеку. Читал бы ты побольше. Иначе мозги придется дарить и тебе тоже.
Хищные стрелки часов отгрызли пять минут, оставив лишь небольшой хвостик, тянущийся к уроку, – вот за него Димка и пытается ухватиться зубами, в то время как одна рука осторожно лежит на хрупкой Розиной талии, а вторая удерживает портфель. Вбить Тоху в пол ответно без помощи подручных средств у Димки не выходит, и он оставляет эту затею. Они переступают порог втроем – посмеиваясь и двигаясь боком, – а жизнь вновь неторопливо течет, смывая тревожные остатки ночи.
Такими, неуклюжими и сияющими, их встречает кислый охранник. На ладони он держит тревожную новость. А рядом с ним мелко трясется, кусая кулак, Машкина взрослая копия, заплаканная и в легком свитере, из-под которого выглядывает воротник белой рубашки. Костяшка указательного пальца – вся в лунках от зубов, браслеты на запястье нервно постукивают друг о друга.
– Вы, это… – начинает охранник.
Два слова метко бьют в голову, когда охранник поворачивает белый лист и показывает знакомое лицо с первой парты. На Димку, Розу и Тоху смотрит улыбчивая Машка. Она хитро щурит болотные глаза – Димка впервые за все годы в одном с ней классе вдруг понимает, какого же они цвета, – а ниже тянутся буквы, стучащие в голове печатной машинкой:
«Ушла в среду вечером».
И за этим не может следовать ничего хорошего.
«
«Я пока не могу все рассказать, не сейчас точно. Но я обязательно расскажу, Роз. Обещаю».
Это самое «не сейчас» наступает удивительно быстро. В тот самый момент, когда реальность прикладывает Димку лбом о жесткую правду – с нежностью, на которую способен лишь любящий нетрезвый родитель. И еще раз – для верности, если вдруг за секунды, звучащие как щелчки револьверного барабана, он успел позабыть. Димка не понимает, как добрел до третьего этажа, как зашел в класс. Не помнит, о чем жужжали два знакомых голоса, – они будто просто пролетали сквозь голову.
Теперь Машка на портрете непривычно улыбается каждому пришедшему в школу, будто и не упрашивая себя найти. Димка выуживает ее – как рыбу – из омута прошлого, холодную, склизкую, с вечно бегающим взглядом и застывшим на лице отвращением. Будто ее окружают не люди, а так, тараканы величиной с человека. А уж к сломанным одноклассникам Машка относилась с особым презрением. Видимо, потому, что тщательно скрывала собственные сколы, пока однажды – в промежутке между прошлым вечером и поздней ночью – не осыпалась черепками.
Когда русичка начинает урок с долгого вступления, намеренно округляя и без того выдающуюся «о», Димка не вытягивается белогрудой жердью, не отвечает заученным хором с другими. Он смотрит на вдавленные в парту линии, оставленные очередным криворуким творцом, единственный шедевр которого – крикливую надпись об отношении к школе – недавно оттирал провинившийся класс. В углу столешницы красуется пока еще живое синее сердце, вырванное из клети чьих-то миниатюрных синих ребер. Димка представляет, как оно вдруг вспыхивает рыжеватым огоньком.
Поняв, что его тошнит, как тошнило вечно боявшуюся за свою фигуру Машку, Димка поднимается и под неразборчивые возгласы русички выходит из класса, прихватив портфель. В по-утреннему бледном коридоре, пахнущем растревоженной пылью, безлюдно, пусто, даже хочется пробежаться, не боясь ни в кого влететь. Лишь бы ненужные мысли вышибло из головы ветерком. Их слишком много, они погребли под собой даже привычную логику, простейшую из простейших, завалили сверху дрожащей тревогой.
– Эй! – окликают его.
Повернувшись, он видит за спиной Розу и Тоху. Друг держится чуть позади, озираясь. Он умеет решать проблемы тремя способами: запугиванием, силой и пивом. Но если его навыки вдруг не выручают, теряется, чувствуя себя практически бесполезным.
– Ты чего? – осторожно интересуется Тоха, сжав кулаки: готовится, видимо, вбить тревогу поглубже в Димку.
– Мы сказали, что тебе плохо стало, – шепчет Роза, стоя на расстоянии вытянутой руки. Ее глаза – два штормовых моря. – Это же… из-за Машки?
Догадаться несложно. Но все равно имя отзывается слишком отчетливым ударом сердца, который тут же прокатывается по всему телу.