– Вы подумаете, что я псих, – выталкивает из себя Димка, уронив голову.
– Мы уже так подумали, – мягко отвечает Роза, опуская руку на его плечо, а Тоха поддерживает ее рваным смешком. Волосы его колышутся дырявыми занавесками, то и дело закрывая лицо, но так даже лучше: Димка не видит замешательства, пытающегося скрыться за росчерком улыбки. – Но ты наш псих. А мы, – Роза смотрит на Тоху, и глаза ее медленно закатываются, когда она продолжает, – ну, тоже психи, но не настолько. Сперва Ада, теперь Машка. Я еще на тебя наорала. В общем, мы подумали…
– И она решила… – продолжает Тоха, слегка разряжая обстановку. И напоминая о том, что, может, в Игре у Димки и нет союзников – только принцесса, которую нужно всеми силами защищать, – но в жизни они никуда не денутся.
– Что мы хотим разобраться. И помочь. Если это, конечно, возможно, – завершает мысль Роза, лишь слегка цокнув языком.
Сейчас, сидя на низеньком поезде, способном даже не поехать – неожиданно взлететь, но лишь в ночи, когда привычные законы утрачивают силу, – Димка вдруг понимает, что и его решительность, и безрассудство застряли где-то между двенадцатью ночи и четырьмя утра. А здесь, на пустой детской площадке, не сам Димка, а оболочка без намека на содержимое. Нет, сердце все так же марширует, желудок – скручивается отжатой тряпкой. Та часть богатого внутреннего мира, которая состоит из работающих органов, на месте. Дело в другой его части, метафорической, воспеваемой в литературе – порой даже чрезмерно.
– Я вижу странные сны. – Димка вытягивает ноги, вдавливая ладони в нагретую крышу поезда, и запрокидывает голову. Иногда так проще – общаться с пустотой, с облаками. Когда нет собеседников, некому тебя осудить или дать советы, определенно запускающие механизмы в чужих жизнях, но совершенно не работающие в твоей.
Тоха молчит – и это удивляет. Не шутит, стараясь выбить сложившейся ситуации зубы. И Димка представляет, как ползут вниз уголки его губ, вычерчивая на лице выражение сосредоточенности. Сам Тоха не раз сваливал из школы, порой даже объясняя свой уход средними пальцами. Он и с девятью классами мог бы выиграть эту жизнь – как каждую долбаную катку[10], – а вот наступившая на бутылочные осколки мать без него не справится. Димка даже не пытается никому помочь, так, бежит от себя, не героя, с игрушечным оружием стоящего против реальных проблем.
– Уже очень долго. В них есть ночная Москва. И мы с Таськой. – Он улыбается, малодушно думая о том, что она, его маленькая принцесса, спит дома с мамой, в безопасности. – И в этих снах мы способны на все, как… супергерои. Поначалу, знаете, это было даже забавно. А потом появились…
Он открывает рот, чтобы продолжить, но не может: ослабшая утром Игра вонзает иглу в его нижнюю губу, угрожая зашить рот, оставить на подбородке струйки крови. Димка трогает лицо и пытается договорить, хоть как-нибудь, но из горла стайкой встревоженных галок летят сухие хрипы. Он вновь делает усилие, но кашляет, раздражая недавно утихомирившийся желудок – и тот будто пытается выскочить через рот.
Покрытые мурашками руки мелко трясутся. И становится страшно уже не за себя: в то время как у Ады есть принципы, сама Игра не боится лакомиться даже самыми слабыми и самыми маленькими. Поэтому Таська видит ее, чувствует ее, понимает. И она куда отважнее старшего брата, уж ему ли не знать.
– Дим. – Роза обхватывает его поперек спины, тянет на себя. В ней совсем не осталось злости, только кристальное беспокойство. Димка заваливается на нее без сил и беспомощно обнимает. – Когда ты говорил, что не можешь рассказать, я не думала, что все… так…
В этом абстрактном «так», похожем на дуновение ветерка, слишком много смысла. Димка чувствует невидимую кровавую каплю, дрожащую на нижней губе, и лишь долго, очень долго выдыхает, до конца осознавая, что может показать друзьям даже не вершину айсберга, а так, оставленный кем-то на самом остром пике флажок.
Мир идет помехами, дрожит. Покрывается зернистой рябью, точно потерявший сигнал телевизор. Застыв, Димка видит, как лица друзей, словно восковые, медленно стекают, обнажая чудовищную суть. Роза, знакомая с детства Роза, вся состоит из поблескивающих на солнце граней. В ее щеке отражается сам Димка. Небо. Кусок крыши. То ли королева, насильно сковавшая себя льдом, то ли хрупкая стеклянная дева, которую на самом деле можно разбить – если она подпустит достаточно близко. Тохина же челюсть, оглушительно хрустнув, раскрывается ядовитым цветком, обрастает клыками, способными раздробить даже самые крепкие кости. Его глаза пусты. Но он чует, чует, чует кровавую каплю, дрожащую над Димкиной губой.
Цифровой код рушится, рассыпается. Чтобы собраться в привычную картинку резко – до боли в затылке.