Тоха грузно приземляется на шершавую плитку – наверняка на черную – и подходит ближе, бережно обнимая своей тенью. Он не сгребет в охапку, нет, не время, но постоит рядом, врастая в момент и ожидая генеральских приказов. Но Розин голос не грохочет, а руки не гоняют яростно невидимые тучи, как в старой песне, – они скользят по Димкиной спине, вниз, вниз, чтобы потом снова – по очереди – запрыгнуть ему на плечи.
– Прости, Роз. Прости меня, – бормочет Димка.
Невидимая капля срывается и бьется о Розину белую рубашку, на которой застывает, абсолютно прозрачная, незаметная для окружающих.
– И ты меня прости, – отвечает она, тоже тихо, таким голосом не командуют, им баюкают чужие тревоги. – Но, знаешь… спасибо, что попытался. – Взяв Димку за плечи, Роза отстраняется, чтобы, заглянув ему в лицо, улыбнуться. – Ты только скажи, чем мы можем помочь. Если, конечно, получится сказать.
– Постараюсь. – Димка вымучивает улыбку, но та мгновенно стирается, будто робко нарисованная мягким карандашом.
– Дим, – так же вкрадчиво говорит Роза, явно нащупав какую-то очевидную лазейку, которую упустил он сам. – Кивни или помотай головой. Ты чего-то боишься?
И Димка почти роняет голову. Страх – определенно не то, что он чувствует, внутри что-то более многослойное, сложное. Но сейчас он может только кивать.
– Тебя за яйца держит какая-то… хтонина? – уточняет Тоха.
При попытке кивнуть в очередной раз, Димка вновь ныряет головой между коленей, заходится кашлем, от которого наверняка могут цепочкой вывалиться внутренности, поняв, что устали жить в этом нестабильном подростковом теле. Димка зажимает рот ладонями, пока горячие слезы очерчивают его нос, сбегают по пальцам. Друзья молчат. Лучше не гадать, о чем они сейчас думают.
– Так. Слушай, Роз, – наконец верный Цербер упирается ногой в слишком маленький для троих поезд, а кулаками – в бока, приминая желтоватую рубашку, – у тебя предки дома?
– Нет конечно! – шикает она и отмахивается красноречивым «ты не вовремя»-жестом.
– Веди Димаса к себе. А я за едой сгоняю. Не знаю, как вы, а в меня вместо завтрака батя грязную майку бросил, – как может, он пытается разрядить обстановку. Не впасть в «кажется, наше трио превратится в дуэт, если мы не прекратим»-состояние. И не позволить впасть в него другим. – Захомячим чего-нибудь, а там, глядишь, придумаем, что делать.
– Я, кроме одного пирожного ночью, и не ел ничего, – отзывается Димка, слыша свой голос отдаленно, словно он подушкой отсек мешающий мир. Вместе с мешающим собой.
– Сдурел совсем? – Роза отвешивает ему ласковый, почти материнский подзатыльник. От него даже поднимает голову задремавший аппетит, так некстати спевшийся с гиперактивным желудком. – Дим, смотри на меня: мы тебя не оставим. Слышишь? – Она встряхивает Димку, и ее слова металлическими шариками принимаются биться с той стороны черепной коробки, не собираясь останавливаться. – А ты, подстрекатель, – она смотрит на Тоху снизу вверх, из-под сурово сдвинутых бровей, – чтобы без картошки не приходил.
– Jawohl! – рявкает Тоха, салютуя прорезавшейся генеральше. Он карикатурно разворачивается на пятках, а затем срывается на бег, подгоняемый то и дело бьющим по спине рюкзаком.
Роза и Димка так и остаются сидеть на поезде, который не увезет их никуда. Врастая друг в друга руками-ветвями, касаясь колен коленями, они смотрят вниз. И Димка благодарен за это молчание, ведь в нем так отчетливо проступает правда, самая нужная, самая важная. Он хочет не услышать ее – слова порой узорчатой скатертью прикрывают въевшуюся ложь, – а прочувствовать, пока Роза большими пальцами гладит его теплеющие ладони. Он не один, он правда не один. Даже такой, немой, треснувший где-то внутри в очередной раз. Рядом с ним двое, готовые склеить. А если и не выйдет, то разбиться вместе с ним – и не узнав толком, за что сражаются.
Кухня Розы маленькая, меньше Димкиной. Будто родители изначально знали, что семья будет состоять ровно из трех человек.
Роза обычно занимает стул между этим столом и холодильником: садится, подтянув колено к груди, и в задумчивости потягивает содержимое чашки – всякий раз разное. Сейчас в ее руке белый стаканчик, где морем плещется кола, порываясь выйти из берегов. Роза смотрит на ее поверхность взглядом умудренной опытом женщины, выуживая из коробочки самые длинные палочки картофеля и отправляя их в рот.
– Будто сто лет не жрал. – Тоха в рекордно короткое время пытается утрамбовать в рот целый бургер, будто кто-то может его вот-вот отобрать.
– Ты ведешь себя как дикарь, Тоха. – Роза морщит нос, прихватывая картошку губами на манер сигареты. – Едой нужно наслаждаться. – Изящным, лебяжьим движением она ведет ладонью по воздуху.