Димка мог бы позвонить сам, расстелить свое безразмерное небезразличие перед Машкиной мамой. Ведь ему и вправду совсем не безразлично ее горе. И вовсе не из-за давящей вины. Димка видел утром руины чужой жизни. Руины в форме человека. Пока мир вокруг даже не сбавил обороты. Беда впервые так близко. Обычно о таком слышишь от безучастных дикторов в рамке говорящего ящика, видишь на фото людей с застывшими улыбками, но не узнаешь. Они жили где-то далеко, тех мест Димка чаще всего никогда и не видел, а значит, в их существовании можно сомневаться ровно так же, как в словах Ады. А сейчас все не запомнившиеся имена и смазавшиеся лица жесткими комками встают в горле, не давая поесть. Недавно и Ада, сидевшая где-то по соседству, в похожем кабинете, казалась далекой. Пока не ворвалась в Димкину жизнь, оглушив чудовищной честностью. Она жертвует другими, чтобы хоть ненадолго остаться собой. И Димка силится, но не может понять, как это работает.
– В общем, ничего нового я толком не узнала. Вечером Маше кто-то позвонил. – Роза пытается поймать картофельной палочкой солнечные блики, всматривается в ее сияющий кончик, старательно игнорируя две внимательные пары глаз. – Она сказала, что пойдет погулять с подругой. С подругой из школы, – уточняет Роза, отсекая ненужный вопрос, который Димка уже собирался с меткостью футболиста – о которой может только мечтать – отправить точно в ворота. – Взяла с собой мобильный, а тот позже, спустя пару часов, отрубился.
Она, конечно же, пробегается по детальному описанию примет – всех тех необходимых вещей, которые Димка мог бы узнать по висящей у школьной двери шпаргалке, если бы осмелился на нее глянуть. И не забывает добавить самое важное и совсем не обнадеживающее:
– Я хочу помочь. Но нужно подумать: как именно, Дим? Поэтому для начала давай разузнаем как можно больше и передадим информацию полиции и поисковому отряду.
Роза говорит мягко, как мама, не желающая травмировать ребенка о суровые жизненные правила. Видимо, он выглядит совсем жалко, раз даже она ведет себя до приторности ласково – хотя чаще прикладывает людей о ноздреватый бетон реальности. У Димки сводит зубы, а кожа на носу собирается баяновыми складками.
– И чем могу помочь я? – интересуется он, лишь бы не проигрывать по новой оперу «Это из-за меня» без какого-либо внятного сюжета: со временем это может наскучить даже очень терпеливым ценителям. И, стараясь придать вымученному аргументу весомости, добавляет: – Да и я хочу быть наконец причастным, а не стоять в стороне, как в прошлый раз… разы.
– Можешь подключить свои сверхспособности. – Тоха, конечно, шутит, но в глазах друзей Димка наверняка выглядит именно так: сбежавшим то ли из дурки, то ли – с «Битвы экстрасенсов», где не искал пропавшего человека, а скорее курлыкал вместе с Пахомом, стоя на одной ноге.
– Что, тоже почувствовал это? – спрашивает Роза вкрадчиво, наклонив голову, из-за чего ее серые глаза кажутся больше, становятся огромными грозовыми облаками, готовыми в любой момент загрохотать. – Будто все эти пропавшие дети, мимо плакатов которых ты ходил каждый день, теперь собрались вокруг тебя и осуждающе смотрят?
Спортивная Роза попадает точно в цель, в небольшое яблочко, в мякоти которого копошатся черные черви. Потревоженные, они начинают извиваться, напоминая: «Здесь сыро. Здесь темно. Здесь нам нравится». Потерянные дети и правда летают теперь за Димкой сложенными из плакатов бумажными самолетами, с застывшими лицами на крыльях. Шелестя, они падают к ногам, скользят вперед, чтобы с очередным порывом ветра подняться в воздух. Некоторые, всплывая в памяти слишком отчетливо, врезаются острым носом в проклятущих червей, и те шевелятся, вызывая под ребрами зуд.
– В нашем доме однажды пропала девочка. Давно-давно, мне тогда было, наверное, десять, – вспоминает Роза, тоже больше играя с едой, чем собираясь приступить к трапезе. Она дирижирует картофельной палочкой, и хор птиц, машин и листвы теперь будто и правда звучит ладно. – Искали всем подъездом, опрашивали во дворе. И нашли.
Лицо Розы сияет солнечным лучом, а от ее улыбки в груди вдруг возникает что-то еще, теплое, разгоняющее темную сырость и усмиряющее клубок червей.
– Живую нашли, – добавляет она, и на каждый чертов слог отзывается ударом сердце. – Мы тогда чуть самосуд не устроили: ее увел один из соседей, представляешь? Можно вот так каждый день видеть человека, здороваться с ним, угощать пирожками и не понимать, что он конченый. Когда его забирали менты, я не удержалась и кинула ему в висок туфлю – кстати, попала – и выругалась всеми теми словами, которым научил меня папа.