Разделяя высоченный бургер на два отдельных яруса, Димка продолжает думать о том, что следом за ним в кухню протиснулась разожравшаяся проблема, бока которой теперь вываливаются в открытую дверь и приоткрытое окно. Он хочет есть, но вместо этого вновь строит съедобную башню, а мягкий купол ее, усыпанный белым кунжутом, пронзает картофелиной, к которой никто предусмотрительный не приладил флаг.
– Роз, – обращается к ней Димка, прекрасно понимая: она ни о чем не забыла, просто хочет, чтобы он для начала поел, а уже потом рвался спасать не самых благородных девиц, – можешь позвонить родителям Машки, узнать хоть что-нибудь? Когда ушла? Куда? Во что одета была?
– А ты думаешь, чего она делала, пока ты тупил? – интересуется Тоха и затыкает сам себя горстью картофельных палочек. – Пока ты, мой верный мушкетер, мыл руки и сто часов смотрел на воду – ну хоть ножницами не резал, на том спасибо, – она написала Машкиной маме.
Будто подслушав разговор, где-то начинает голосить телефон. Роза тихо встает. Отставляет к стене недопитое море, пузырчато-колючее, и поднимается, медленно кивая. Она пытается вести себя как обычно, но непривычная молчаливость кажется штормовым предупреждением: внутри наверняка волнами накатывает тревога, за которую Димке хочется извиниться. Потому что он обычно борется со стихийными бедствиями, а не становится одной из их причин.
С карниза свисает длинный тюль, похожий на вырезанные умелыми руками из самой тонкой салфетки цветы. Его тревожит влетающее с улицы дыхание весны, и он то колышется невесомыми волнами, то плавно опадает. Димка смотрит на танец босых солнечных ног по блестящим поверхностям – этот танец отвлекает, как и любое движение. Димка кусает румяный бок вновь разобранного полубургера, перемалывает его зубами, совершенно не чувствуя вкус. А в дальней комнате журчит Розин голос. Димка не разбирает слов, но интонация ровная, словно палка… или шпала… или все то, чем запросто можно вывести человека из строя. И вкупе с привычной весенней яркостью от всего этого становится не по себе.
Почему погода не может просто испортиться, чтобы все вмиг стало… правильным? Вчера исчезла девчонка – возможно, для целого мира совсем неприметная. Но она исчезла, а мир не проронил по ней ни единой дождевой капли. Люди порой кажутся Димке шестернями, приводящими в движение огромный механизм. Который, как оказалось, прекрасно справляется и без выпадающих деталей. Солнце все так же встает, а уроки – начинаются строго по звонку. На кустах у Розиного дома шумят птицы, которые агрессивно выпрашивают у прохожих хлебные крошки – желательно целую буханку.
– Димас, – окликает его Тоха, шумно освобождая от обертки второй бургер, побольше, посолиднее. – Из меня такой себе советчик, но, если будешь так запариваться, это никому не поможет. Когда у нас машина в очередной раз заглохла по пути в деревню и мать распсиховалась, батяня отправил ее погулять. Свои мозги проветрила, а наши – не вынесла. К чему это я? – Он теряет мысль, но снова находит ее, выбрасывая в коробку пожухлое и почти бесцветное кружево салата. – Когда башка забита всяким хламом, туда ни одна нужная мысль не протиснется. Это как влезть в переполненный вагон метро.
Спорить с ним бессмысленно, да и невежливо: Тоха искренне пытается выстроить из доводов уютный домик для Димкиной кукухи, чтобы у той не возникало внезапного желания сорваться с насиженного места и упорхнуть куда подальше. Звучат его слова, впрочем, как попытка вылечить депрессию простым «Не грусти». Или устранить потоп изолентой. Но Димка благодарен уже за это. И за потраченные на него деньги, поэтому безвкусную еду он запихивает в себя насильно, стараясь хотя бы отогнать голод.
– Мать, правда, потом отвесила мне. – Тоха трет затылок, будто запоздавшая материнская затрещина настигла его только теперь. – Потому что, понимаешь, на батю орать бессмысленно, у него резист[11].
В глазах матери с отцом Тоха – по-прежнему не нюхавший жизни щенок. Пускай он подрабатывает, умеет не превращать яичницу в угли, моет полы так, что потом к ним не прилипают носки – Димке до сих пор не всегда это удается. Видимо, взрослость приходит с возрастом, постоянной работой – притом не любой, у родителей есть свой список неправильных профессий, – и семьей. Димке же наивно кажется, будто взрослость приходит с умением заботиться о себе.
– Я вроде понимаю, что надо успокоиться, но не получается. – Подушечкой указательного пальца Димка собирает рассыпавшиеся семена кунжута. – Я как очень хреновый дворник: просто перебрасываю листья с места на место. А чище не становится.
– Так ты, это, выпей, – предлагает Тоха – и предлагает совершенно искренне, собираясь уже вставать и отправляться на штурм Розиного холодильника, где должно притаиться хоть что-то согревающее душу и разжижающее мысли.
– Лапы свои убрал! – не рычит даже, выдыхает Роза, бесшумно вошедшая в кухню: в одной руке телефон, вторая нервно вьет из косы тут же распадающиеся колечки. Она говорит устало, разговор наверняка потребовал от нее немало мужества.