– Нравится? Тох, она ненормальная. И ненормальная не в хорошем, творческом ключе, когда ты странный, зато умеешь создавать гениальные вещи. Ада же… обещала отрезать хозяйство одному из одноклассников и сделать из него ракетку. – Роза прижимает кулак к губам и негромко кашляет, после чего, звонко постукивая длинношеей ложечкой об ободок кружки, ставит точку: – В общем, если Машка и Ада общались, то подругами их назвать сложно. Но, так или иначе, пропали обе.
Девочки-погодки. Впалые щеки. Странные помады. И больше – ничего общего. По крайней мере Димке не удается отыскать иных сходств. Машка любила деньги – вернее, те возможности, которые они открывали. Машка прятала свою сломанность за дорогими украшениями и рубашками с кружевами, не понимая: даже если трещины незаметны, это не значит, что их нет вовсе. Они продолжают ползти по телу – и так просто это не исправить.
Наверное, Машка мечтала быть хоть немного Розой – с ее прямой спиной, идеальной косой и до возмущения белой обувью. Но некогда хрупкой Розе, старавшейся плакать у подоконника как можно незаметнее, помогли не деньги. Ее, расколотую на черепки детской неосторожностью, отреставрировали – мама, папа, Димка и Тоха, а может, даже Святослав Михайлович – с помощью смешанного с золотом лака[12]. Ее трещины никуда не делись, они просто превратились из изъянов в особенности. Даже чертова заячья губа, после которой остались шрам и легкая асимметрия носа – от чего родители собираются вскорости избавить любимую дочь, – делала улыбку очаровательно кошачьей.
Телефон Розы часто вибрирует. Пока его гипнотизируют три пары глаз, он с жужжанием ползет к краю стола. Запертые внутри него птицы переливчато поют, оповещая не об одном, а о десятке сообщений. Но отчего-то хвататься, давить подушечкой на узор в виде пальца Роза решается не сразу: дожидается, когда телефон сам подберется к ней ближе.
– Та-ак. – Роза бегает глазами по словам, перепрыгивает с одного на другое, явно читая по диагонали. Она вновь отплясывает чечетку пальцами, мастерски открывает одни цифровые окна за другими. – «А я ей говорила, что она дура», – задумчиво цитирует она. – «Да какая подработка? Мужик у нее. Старый какой-то. Ты только никому».
Ни одного предположения, лишь утверждения падают друг на друга камнями, не высекая и малейшей искры. И внутри каждого – сплошное ничего: ни примет, ни имен, ни подробностей. Судя по этим сообщениям, у Машки Шредингера одновременно есть и работа, и богатый старый мужик, и ворованные материнские деньги, и стремная компания из перехода ближайшего метро. И в то же время нет ничего.
Как Димка и боялся, они получили единственную детальку пазла с изображением безоблачного неба.
Раз, два, три.
Пять.
Роза идет искать. Под фонари, лениво разбрызгивающие в мутный вечер свой желтоватый, едва заметный свет. Весна уже выгуляла на поводке круглое солнце и ушла за дома, уведя его с собой и оставив лишь оранжевые, будто нарисованные чьей-то недрогнувшей рукой лучи, жестко впившиеся в небо.
Роза надела куртку – она даже прислала фото – и встретила Машкину маму – фото не прислала. Она докладывает обо всех мелочах, стараясь унять волнение – свое и чужое. Роза боится, что уже поздно: слишком многое могло произойти за целый день, даже за короткие полчаса, которые все упустили еще вчера. Но она топчет седую старую Москву, стирая об асфальт уже не белые подошвы кроссовок, и заглядывает в лица прохожих, даже если те невежливо посылают ее – приставшего с расспросами подростка.
Тоха присоединился к ней – пешком. Так и не смог выпросить отцовскую машину, хотя за годы, проведенные за изучением ее нутра, преуспел в двух вещах: чинить и не ломать. Но содержимое пузыря, влитое заботливыми мамиными руками, вымыло всю сговорчивость из Тохиного отца, и он, покачиваясь, стоял на железном доводе, что Тоха еще щенок. «А щенков за руль не пускаю, еще ковры обоссышь», – сказал он в ответ на очередное Тохино «но» и посмеялся над своим остроумием.
Димка же принудительно ужинает под надзором матери и отца в компании жизнерадостной Таськи, которую сегодня выгуляли – без брата, но с мороженым. Рассказами о пропавшей Машке мама не впечатлилась. Вернее, не впечатлилась желанием сына помочь в ее поисках: перемены, случающиеся с ним в последнее время, почему-то говорят маме не о взрослении, а о проблемах с головой. Ну не бывает так, чтобы подросток, у которого с поисковыми отрядами столько же общего, сколько у морской свинки с морем и свиньями, вдруг решил заняться таким «волонтерством».
Родители считают, что Машка нагуляется и вернется. Почему-то, если хорошая девочка начинает плохо себя вести, это воспринимается естественно, как жизненно необходимый нервный срыв, за которым – лишь просветление. Машке сочувствуют, попутно припомнив ее «странную мамашу, от которой давно пора было сбежать», ни на секунду не задумываясь о том, что «сбежать» и «пропасть» – не синонимы.