Хотя де Голль был слишком искусным государственным деятелем, чтобы использовать свою внешнюю политику только как способ успокоить внутреннее недовольство, как подчеркивает Филипп Серни, именно внутренние соображения оставались в основе его мышления о международных делах: национальное государство.60 Для де Голля это было все. Его интересы стояли выше всех других, как внутри страны, так и за рубежом. Если внутри страны государству угрожали сектантские группировки, то за рубежом ему бросали вызов соперничающие нации, что с болью продемонстрировало гитлеровское вторжение в 1940 году. Поэтому Франции было необходимо проводить бескомпромиссную политику реальной политики, чтобы быть способной постоять за себя во враждебном мире, мире, где собственные интересы преобладали над идеологией. Де Голль всегда с презрением относился к идеологизированной внешней политике, будь то либерализм США или коммунизм СССР, считая, что подобные идеологии являются дымовой завесой для политики власти. Это объясняет, почему он называл Советский Союз Россией или "вечной Россией"; США он называл менее лестно: "les Etats-soi-disants unis" ("так называемые Соединенные Штаты")61.
Из этой привязанности к государству вытекала еще одна черта голлистской внешней политики: стремление к величию. По сути, это означало утверждение автономии Франции - способности действовать на международной арене без предварительного одобрения других, в частности США, страны, которая всегда вызывала подозрения в глазах де Голля после его травмирующих отношений с Рузвельтом во время Второй мировой войны. Именно это стремление к независимости часто придавало сюрреалистический характер французской внешней политике, когда казалось, что страна живет в прошлом и не подчиняется реалиям нового мирового порядка, возникшего после 1945 года. В этом отношении наиболее вопиющим эпизодом стала его речь в Канаде в 1967 году, когда он провозгласил: "Да здравствует свободный Квебек!" - почти наверняка это была незаписанная реплика, но давно укоренившееся чувство. Это неизбежно вызвало в памяти образы прошлого восемнадцатого и девятнадцатого веков, когда французская власть действительно имела значение, даже на этой стороне земного шара. Поразительно то, что, несмотря на многочисленные неудачи за рубежом, де Голль создал контуры французской внешней политики, которые оставались неизменными вплоть до его смерти.
Стремление к величию и утверждение потребностей французского государства сразу же проявились в политике, которую де Голль проводил в отношении империи. После событий в Индо-Китае и Алжире он осознал глупость попыток противостоять устремлениям национализма стран третьего мира; Франции не нужен был собственный Вьетнам. Однако полностью отказаться от империи для Франции означало пожертвовать величием нации и отказаться от возможности влиять на события в разных уголках земного шара.
Так получилось, что на референдуме в сентябре 1958 года колониям Франции было предложено три варианта. Напомним, что они могли выбирать между вхождением в состав самой Франции в качестве полноправных департаментов, превращением в автономные государства в рамках Французского сообщества (структура, аналогичная Британскому содружеству) и полным отрывом от Франции, тем самым отказываясь от любой помощи со стороны "материнской" страны. В итоге последнюю возможность выбрала только Гвинея, но уже вскоре другие страны, Сенегал, Судан и Мадагаскар, попытались отделиться. Это привело к заключению в 1960 году ряда соглашений, по которым Париж предоставил независимость этим бывшим колониям без потери всех их связей с Сообществом. Этот прецедент вскоре заставил другие государства выстроиться в очередь, чтобы подписать аналогичные соглашения, среди которых были Камерун, Того, Дагомея, Берег Слоновой Кости, Верхняя Вольта, Нигер, Мавритания, Центральноафриканская Республика, Конго, Чад, Габон и Маврикий. По сути, двусторонние договоренности с этими странами означали конец Французского сообщества, которое так и не смогло обрести самостоятельную жизнь.