Однако де Голль позаботился о том, чтобы независимость не означала конец французского влияния. За будущим бывших колоний, особенно в Африке, внимательно следил его верный союзник Жак Фоккарт. Как рассказывает Даллоз, Франция сохранила военные базы во многих из этих регионов; французские войска пришли на помощь различным режимам, попавшим в беду, в частности президенту Чада Томбалбае в 1968 году; французские чиновники были готовы давать советы и управлять; за кулисами французские секретные службы практиковали свое коварство; помощь оказывалась при условии, что Франция получала взамен ценное сырье; был введен африканский франк, связанный со своим аналогом на метрополии; французское влияние распространилось даже на бывшие бельгийские колонии - Заир, Руанду и Бурунди62. В международных отношениях Париж с радостью встал на сторону своих бывших владений, но ожидал, что они будут плясать под дудку Франции в Организации Объединенных Наций (ООН), особенно если нужно было выиграть голоса у США или СССР. Это была форма неоколониализма, продолженная режимами Помпиду и Жискара, никогда не признанная должным образом самими французами и не оставленная полностью социалистами в 1980-х годах.63 Как мы увидим, она обеспечила поддержку Францией некоторых особенно неприятных африканских диктатур. Это была также форма неоимпериализма, поддерживаемая так называемыми DOM-TOMs (Departements d'Outre Mer Territoires d'Outre Mer) - территориями, такими как Мартиника, Гваделупа, Гайана, Новая Каледония и Реюньон, которыми непосредственно управлял Париж и которым было отказано в праве голоса на референдуме 1958 года. Хотя некоторые из них - в частности, Новая Каледония в 1980-90-х годах, где произошел конфликт между французскими поселенцами и меланезийскими калаками, - оказались крайне проблемными, их сохранение поддерживало представление о Франции как о великой державе.
Такой статус, конечно, был поставлен под сомнение новым биполярным миром, в котором доминировали США и СССР, возникшим после Второй мировой войны. Де Голль горько возмущался тем, как этот новый глобальный порядок ограничивал свободу передвижения его страны, и стремился к созданию более податливой международной структуры, в которой интересы Франции не были бы привязаны к интересам сверхдержав. Преследуемый так называемым "ялтинским синдромом", он стремился отдалить Париж от Вашингтона и наладить взаимопонимание с Россией, используя ее в качестве оплота против американского влияния. Как вспоминает Николас Уол, для де Голля международная политика была подобна общению банок в физической лаборатории. Для того чтобы уровень французской и европейской мощи поднялся, заметил генерал, необходимо, чтобы американская мощь сначала упала64.
Что касается США, то де Голль был вдвойне обязан американцам: за изгнание немцев в 1944 году и за поддержку западных демократий через помощь Маршалла и Организацию Североатлантического договора (НАТО). Однако в глубине души он считал, что США в основном заботятся о своих собственных экономических и стратегических интересах: они были, по его словам, экспансионистской державой65 , и он не скрывал своей неприязни к материализму янки. Учитывая его веру в национальное государство, а также стремление к величию, было неприемлемо, чтобы Франция не могла действовать независимо от США, в частности, посредством обладания ядерным оружием, которое было таким же внешним символом власти, как и оружие массового уничтожения. "Великое государство, которое не обладает им, в то время как другие обладают им", - заявил он, - "не командует своей судьбой".66 Поэтому его особенно возмущало то, что Великобритания обзавелась собственным ядерным потенциалом, а также то, что Вашингтон хотел установить баллистические ракеты средней дальности (БРСД) на французской земле. Отчаянно желая стать частью ядерного клуба, он предложил создать совет в составе США, Великобритании и Франции, который бы определял размещение атомного оружия, а также объединял технические ноу-хау. Когда в 1959 году президент Эйзенхауэр отверг это предложение, де Голль отказался от него.