Вооруженные привилегированным преимуществом ретроспективы, историки часто любят пристыдить современников за их непредусмотрительность. 1968 год - один из таких случаев. В начале того бурного года мало кто предсказывал, какие судьбоносные события ожидают нас за углом. Сам де Голль отмечал, что встретил год с "безмятежностью". Первые показатели, казалось, оправдывали его самоуверенность. В газете Le Monde от 15 марта Пьер Вианссон-Понте заметил: "То, что в настоящее время характеризует нашу общественную жизнь, - это "эннуия"".1 Так и случилось, что 2 мая премьер-министр Помпиду отправился в официальную поездку в Афганистан и Иран, будучи уверенным, что оставил дом в безопасности. Только накануне традиционные первомайские торжества прошли без происшествий. Конечно, в 1966 году "Бюллетень клуба Мулен" предупреждал о проблемах в университетских кампусах, и в 1967 и начале 68-го было много студенческих демонстраций.2 Но их затмили те, что происходили в Италии, Германии и США. Влиятельный журнал L'Express сомневался в том, что французские студенты способны подражать своим зарубежным коллегам.3 События, начавшиеся 2 мая в новом университетском городке Нантерр к северо-западу от Парижа, доказали, что комментаторы ошибались. В течение нескольких дней восстание распространилось на Сорбонну и региональные университеты; вскоре к нему присоединились рабочие.
Из ничего разразился широкомасштабный социальный и экономический кризис, угрожавший самому государству. В отголоске экзода 1940 года, когда рабочие, спасаясь от немецкого наступления, отправились на курорты, знакомые им по оплачиваемым отпускам Народного фронта, к концу мая 1968 года буржуазия, вспоминая зимний отдых в Женеве, Лозанне и Берне, стояла в очереди на швейцарской границе, чтобы разместить свои сбережения на банковских депозитах4. В другом отголоске 1940 года Эдуард Балладюр вспоминает, как одному из государственных служащих в Матиньоне пришлось сдерживаться, чтобы не устроить костер из правительственных бумаг, как это произошло у набережной Орсэ незадолго до прихода немцев для захвата столицы5.
Осознавая исторические параллели, де Голль слишком хорошо понимал сходство между 1940 и 1968 годами, особенно то, как государство, казалось, "исчезло".6 Со своей стороны, историки не были уверены в общей значимости майских событий, и до недавнего времени изучением этого знаменательного года занимались в основном социологи.7 Один из наиболее известных из них - Алан Турен, сам преподаватель социологии в Нантере и непосредственный свидетель событий, - интерпретировал их как борьбу между быстро развивающимся обществом, стремительно усваивающим новую культуру, порожденную экономическими переменами, и государственным аппаратом, медленно адаптирующимся и слишком готовым отступить перед своими авторитарными инстинктами.8 Конечно, сами участники событий считали, что творят историю. Одна из книг Андре Кватрочи и Тома Нэрна, вышедшая в том же году, была озаглавлена "Начало конца" - ссылка на неизбежный крах буржуазного общества.9 В Лондоне левый активист Тарик Али, уже побывавший в Праге и Ханое в поисках революции, особенно хотел присоединиться к студенческим протестам, пока не получил анонимный звонок от мужчины средних лет в телефонной будке (несомненно, сотрудника Министерства внутренних дел), предупредившего его, что в случае поездки во Францию он рискует нарушить пятилетний запрет на пребывание в Великобритании и не будет допущен обратно в страну. Вопреки здравому смыслу, он остался.10
Те, кто принимал участие в парижских событиях, также сожалели, считая, что позволили замечательному событию пройти мимо них. По их мнению, 1968 год был манкированием революцией, которую подвели, в частности, организованные левые в лице PCF и CGT, застигнутые врасплох спонтанностью протестов. Уже 3 мая лидер коммунистов Жорж Марше изложил официальную линию, задавшись вопросом, как студенческие лидеры, "сыновья буржуа, презирающие студентов из рабочего класса", могут научить рабочих чему-либо о революции?11 И, в любом случае, как можно мобилизовать революцию без руководства партийных кадров?