Ай, да магистр! Ангел-хранитель, прямо!
А тевтонский старец-воеводы уже схватил обеими руками меч и размашисто орудует длинным рыцарским клинком. Ещё ловчее, ещё увереннее даже, чем шестопёром.
Фьюить! Ш-ш-ш-ш-ших! Одним махом Бернгард срубил две безволосые головы и три руки, поднявшиеся над заборалом.
«Силён! Ох, силён, магистр! — с уважением подумал Всеволод. — И в бою искусен. И соратников прикрывать не забывает» Впрочем, и сам он тоже не мешкал. Как и положено обоерукому воину, лихо работал двумя мечами сразу. Ведя про себя счёт разрубленным тварям.
Один. Два. Три.
Полетел вниз четвёртый.
За ним — пятый.
А снизу всё напирают. И конца-краю не видать.
Восьмой… Десятый…
А вот уже и полная дюжина пала от руки… от рук русского воеводы.
А вот — и дюжина чётрова. В самый раз для нечисти!
Ещё двоих, влезших один за другим и ловко проскользнувших под мечами, Всеволод попросту столкнул со стены. Плечом. Наплечником с серебряной насечкой. Как? Да просто!
Сначала — увернуться от удара когтистой лапы.
Потом — и-эх! — навалиться всем телом, ударить всем весом.
Толчок. Упругое сопротивление под плечом. Вскрик твари, обжёгшейся о посеребрённый доспех. Один упырь падает на другого. И оба — кувырком, за каменные зубцы.
Первый скрылся где-то в густом смрадном дыму. Второй напоролся спиной на торчащий из груды упыриных тел почерневший сук от лесины-осины.
Откуда-то сзади и слева донеслись отчаянные крики защитников крепости.
— Прорвались, — прохрипел Бернгард. — Западная стена!
Всеволод и сам видел: про-рва-лись! Там вон, на дальнем пролёте, дела обстояли совсем скверно. Нечисть перемахнула-таки и через стальные посеребрённые шипы, и через каменные зубцы. И вот… Упыри на боевых площадках, упыри в переходных галереях. Везде — упыри, упыри, упыри.
Визжат, натыкаясь на серебро, но всё равно грызут и терзают оплошавших защитников. Высасывают, испивают досуха каждого, кто попадётся. И прут дальше.
Натиск усиливался. Число прорвавшихся кровопийц множилось. Через заборало переваливали всё новые и новые белёсые фигуры.
Саксы на западной стене с боем отступали, срывались, падали на камни замкового двора. Туда же, во двор, уже устремились несколько упырей. Бледнотелые пауки с когтистыми руками спускались по кладке, даже не пытаясь пробиваться по узким проходам к лестницам. Где — спускались, а где — прыгали. На людей. На телеги и повозки, стоявшие у стен. На крыши… Впрочем, те, кто падал на крыши — быстро скатывался вниз. Не зря здесь крыши здесь кроют осиной…
Тевтоны подтянули к месту прорыва лёгкие рогатки, заготовленные как раз на такой вот случай. Осиновые заграждения ставили наглухо, в несколько рядов, поперёк галерей и переходов. Отсекали штурмующих. Старались не допустить нечисть к соседним пролётам стен и яростно отбивались из-за заострённых кольев.
Внизу, по замковому двору тоже метались кнехты с рогатками. Кнехты опрокидывали повозки и телеги, в которых днём возили дрова и падаль, нехитрыми баррикадами перекрывали наспех проходы внутри крепости, где уже вскипала отчаянная битва. Кто-то влезал на крыши, чтобы вести бой оттуда.
Тевтоны, русичи, татары и шекелисы яростно рубились с общим врагом. А враг всё сыпался с павшей западной стены. Враг быстро расползался по лабиринту замкового двора белёсой массой. Испуганно ржали и бились в конюшнях запертые лошади. Но тварей интересовали не кони — люди. Только тёплая человеческая кровушка интересна была сейчас тёмным тварям.
Это конец! — вдруг ясно и отчётливо осознал Всеволод.
Будет конец, если не…
— Ро-о-ов! — дико заорал Бернгард, — Жечь ров!
Засуетился, отдавая команды и размахивая мечом однорукий Томас.
Трое кнехтов из надвратной башни, что до сих пор почти не принимали участия в битве, а больше следили за костерком, разведённым под бойницами, подскочили, как ужаленные.
Ага… В руках у каждого по большому заряженному арбалету.
У четвёртого — горшок, из которого торчат толстые концы неоперённых стрел. Немного — с полдюжины. Кнехт с горшком вытаскивает ровно половину.
Раз, два, три…
И вот — извлечённые из сосуда стрелы уже покоятся на арбалетных ложах, на натянутых тетивах, в специальных зажимах. Все три стрелы лишены не только оперения, но и стального наконечника. Вместо острия на каждой — толстенный, этак, с хороший кулачище, и длинный, на добрых две трети древка, моток пакли.
Нет, это не простые зажигалки, которыми защитники крепости расстреливали издали приближающегося противника. Такая стрела больше походила на факел. Да, факел и есть! И самострел тоже, видать, предназначен не для боя, а для того, чтоб закинуть факел в ров и вогнать поглубже в ворох хвороста и дров.
Пакля на наконечнике — маслянисто поблёскивает вязкой тёмной жижей. Пакля пропитана так, что аж сочится. Масло и алхимическое огненное зелье — вперемешку. Густые капли цвета упыриной крови ляпаются на камень.
Поднеси огонь — и пыхнёт сразу. И гореть будет жарко. И не погаснет долго.
Четвёртый, не обременённый тяжестью самострела, кнехт уже отставил горшок, подпалил стрелы-факелы и отступает в сторону.
