Арбалетчики взваливают тяжёлое оружие на широкие уступы-подставки между каменными зубцами. Справа стрелков прикрывают Томас — однорукий кастелян орудует мечом с потрясающей ловкостью. Слева — Конрад, тоже являвшийся мечником не из последних. Четвёртый кнехт из поджигательной команды подхватывает копьё, занимает позицию возле Томаса.
И Бернгард — там же. Да и сам Всеволод неподалёку от Конрада выкручивает клинками смертоносную мельницу.
Как обстоят дела на правом фланге — не видать, а здесь, слева…
Вжик! Вжик! Два взмаха двумя руками, двумя мечами. Катится, брызгая чёрным, голова с оскаленной пастью, летит, шевеля в воздухе когтями-кинжалами, отсечённая рука.
Конрад тоже срубил одну тварь, попытался принял на щит и столкнуть со стены вторую. Ан, не вышло. Упырь вцепился в треугольный щит мёртвой хваткой. Вереща от боли, вогнал когти в дерево с серебряными нашлёпками, повис всем телом — не стряхнуть — а клыкастой пастью уже тянется за щит. Пока тевтон, глухо рыча из-под шлема, сколупывал клинком настырную нечисть, вышла заминка.
Всеволод из-за вертящегося Конрада тоже не заметил, как…
Эх, не уследили!
Одна когтистая лапа цапнула-таки снизу крайний слева самострел, вторая — подцепила под серебрёный шлем стрелка, так и не выпустившего оружие. Стрела-факел выпала из зажимов арбалетного ложа, прежде чем щёлкнула тетива. Когтистые лапы выдернули орущего стрелка за стену до того, как Всеволод и Конрад успели на помощь.
Но два других арбалета всё же выстрелили. Всадили пару горящих факелы в трескучий завал во рву. Видимо, это был сигнал: со стен и башен вниз тоже полетели зажигательные стрелы. Не в упырей — в ров, в хворост, щедро политый горючей смесью.
Палили рукотворный бурелом отовсюду сразу, с разных концов.
И — подпалили!
И — занялось! И побежали по рву весёлые огоньки.
Поначалу слабые, дымные, едва заметные, они быстро крепли, грозя вскоре обратиться бушующий пожаром.
Пламя разгоралось!
Вот жгучие языки пробуют на вкус мёртвых тварей, пронзённых стрелами и валяющихся в охапках хвороста. Вот — хватают за ноги перебирающихся с той стороны упырей. А вот уже и весь ров пылает вовсю.
Вверх — выше стен, к самому небу — взметаются снопы искр, чёрной вьюжкой-метелицей поднимается горячий пепел и густой тяжёлый дым. С треском проседает сгорающий хворост, рушатся обложенные сухими ветками дровяные шалашики, колодцы и поленицы. Объятые пламенем брёвна хрустко вминают полыхающую растопку, и тоже уходят вниз, ворочая боками с обугленной корой.
Да, костерок во рву был выложен с умом: осевшие угли, отделённые к тому же от замка валом, не раскалят, не попортят каменного основания стен, не повредят крепости. Весь жар изо рва пойдёт вверх. И это хорошо, это разумно. Раскалённые уголья — не текучий греческий огонь, что горит быстро и сильно, опаляет и жжёт всё на своём пути, но большого жара не даёт. А вот от раскалённых угольев и каменная кладка потрескаться может.
Пламя металось и ревело — и во рву, и надо рвом. Будто сама земля разверзлась над преисподней. Мёртвые бледные тела и живые кровопийцы, не успевшие вовремя выпрыгнуть из хрусткой огненной ловушки скатывались в огненный провал, корчились в пекле, вспыхивали, раздувались, взрывались фонтанами чёрных брызг, обугливаясь буквально на глазах.
— Из адовой бездны вы народились, и в Геенне огненной сгинете! Аминь! — послышалось где-то рядом — громогласное, яростное, истовое…
Всеволод в изумлении оглянулся. На стене стоял орденский священник в чёрной рясе и белом плаще, без меча, но с огромным крестом в руках. Вроде бы, тот самый клирик, что после дневной вылазки принял вместе с лекарем-алхимиком тяжело раненного рыцаря. Что ж, вовремя появился, святой отец. И слова сказаны к месту…
— Аминь!
— Аминь!
— Аминь!
Тевтоны, вдохновившись, вдруг затянули незнакомую Всеволоду песнь — долгую, монотонную торжественно-унылую. Какой-то латинянский церковный гимн… Мощный басовитый мотив пробивался сквозь пронзительные крики умирающих и сквозь вой упырей.
Орденские братья пели на стенах и под стенами — в замковом дворе, где тоже кипела сеча и лютовала смерть. Песнопение не мешало тевтонам сражаться — скорее, наоборот. Крестоносцы разили нечисть и гибли сами, не переставая петь псалмы.
Русичи, татары и шекелисы рубились молча.
А снаружи…
Всеволод выглянул из бойницы. Лицо обдало потоком горячего воздуха: жар ощущался даже здесь, наверху, на изрядном удалении от огненного кольца, обвившего крепость. А что же тогда творится там, возле рва? А во рву?!
Творилось…
Что-то…
Языки пламени будто огненным ножом распороли тёмное воинство. Отрезали изрядный его кус, пробившийся к замку. А остальное… остальные… Невыносимый жар жёг и оттеснял оставшихся на той стороне упырей обратно к частоколу. Пылающий ров не позволял врагу навалиться всей массой — как кровопийцы делали до сих пор.
Огонь давал защитникам время, дарил шанс.
Но беда была в том, что на эту сторону рва уже прорвалось слишком много нечисти.
И слишком много тёмных тварей взобралось на западную стену.
И спустилось вниз по эту сторону стены.
Много. Слишком…
