Нашла книгу рецептов для мультиварки. Там все очень понятно объясняется. Решила сделать мясную запеканку с брокколи. Брокколи, правда, у нас в «Пятёрочке» тоже не оказалось. Пришлось взять цветную капусту.
Я тащила тяжелый пакетище и уже завернула к дому и тут чуть не впечаталась в Олю Клейн.
– Ой, привет, Дин, ты выздоровела? Ты здесь живешь, что ли?
– Привет! Да, вон в том подъезде. А ты? Ты же в центре живешь.
Оля помолчала немного.
– Да, я к папе заходила. Он здесь, в соседнем доме. Я же раньше здесь жила.
– Э-э, хочешь ко мне, чаю выпьем? – вдруг предложила я.
– А давай! Я в туалет заодно зайду. Не хотелось у папы разуваться.
Я набрала код. Оля открыла мне дверь подъезда. Я хотела спросить про ее папу, но было как-то неудобно. Пока мы ехали в лифте, Оля сама сказала:
– Я к нему за деньгами захожу каждый месяц. Он бы мог на карту маме пересылать, но «он хочет видеться с ребенком». Я обычно чай у него пью и ухожу. А сегодня поняла, что не могу – и все. Не хочу даже чай пить.
– Да, ужасно, – замямлила я.
К счастью, мы уже приехали на этаж, я позвонила в дверь.
Папа сделал нам с Олей горячий шоколад, спросил, не родственница ли она великого немецкого математика, а потом мы с ней стали готовить запеканку по рецепту из книжки. Мы с мамой иногда что-то вместе пекли, когда я была маленькая. А теперь маме обычно «неохота возиться».
Я уговорила Олю остаться и дождаться, когда запеканка приготовится. Спросила ее, как называлась та английская баллада, которую ее дедушка пел. Она мне нашла во ВКонтакте, и мы послушали. За окном уже совсем стемнело, но мне не хотелось вставать и зажигать свет, а Оля не просила. Потом я поставила чайник. Он у нас прозрачный, с голубой подсветкой. Папа где-то купил. Когда он закипает, кажется, что там внутри клокочет раскаленное море. Мы сидели, молчали и медитировали на чайник.
Я уже хотела наконец зажечь свет, но тут Оля вдруг заговорила:
– Какой у тебя милый папа! А я вот рада, что мои развелись.
– Давно? – спросила я. Никогда не знаю, что лучше в таких случаях, молчать или что-то говорить утешительное. И что говорить? Я не очень умею утешать.
– Да, когда я в пятом классе была. Прямо в середине года, пришлось срочно к дедушке с бабушкой переехать. Я на маму так злилась тогда! И скандалила. И кричала, что в другую школу я не пойду. Мама меня полгода сюда возила. А потом, в шестом, я сама стала ездить.
– Злилась?
– Да. Я на каникулах поехала туда, на «Октябрьскую». И тут вдруг мама приезжает поздно ночью, такая странная. А утром говорит, что мы теперь будем жить у бабушки с дедушкой. И сказала, что они с дедушкой сейчас поедут за вещами. Я сказала, что как же папа, и я тоже за вещами, и там у меня то и се, вообще всё. Но они меня не взяли, привезли только часть моих вещей, половину учебников оставили. Если б мне мама сразу объяснила…
– Что бы объяснила?
– Ну что случилось. Они же с папой очень поссорились. Она мне только через несколько месяцев рассказала, понимаешь? Как они ругались и папа ее ударил, а она – она вылила его джин коллекционный. В унитаз!
Я и в страшном сне не могу себе представить, что папа ударит маму. Ворчать, ехидничать – это да, но ударить – просто никогда, это точно. Ну и мама никогда бы не выбросила ни одной папиной бумажки, не говоря уж о чем-то существенном. Она все время ругается, что пыль и нельзя навести порядок, но даже не переложит никогда ничего.
Мне захотелось обнять Олю, но я, конечно, постеснялась. Я даже Машу никогда не обнимала. Получилось бы, что я ее жалею, а она, может, не хочет, чтоб ее жалели. И она так спокойно это говорила, а про джин – даже с явным удовольствием. Но представляю, как это было ужасно.
Маша мне не рассказывала никогда, как разводились ее родители. Она тогда, правда, маленькая была. Но она-то своего отца вообще толком не помнит и не видит. Он просто исчез из их жизни. Никаких денег, никаких «повидаться с ребенком». А я не хочу, не хочу, чтоб мои так! Нам что, с мамой тоже придется уехать к бабушке? Или с папой – ведь это у мамы кто-то есть.
Тут на кухню пришел папа с пустой чашкой и включил свет.
– Что вы тут впотьмах сидите? У тебя там ничего не сгорит, Дин?
Ой, я совсем забыла про запеканку! Подгорела, но совсем чуть-чуть. Я разделила ее на четыре части и положила нам с папой и с Олей.
А потом мы проводили ее до метро, хотя Оля отказывалась и говорила, что это ее родные места и идти тут два шага.
И когда мы шли к дому, я вдруг решилась:
– Пап, а ты любишь маму?
Папа посмотрел на меня как на сумасшедшую.
– Конечно! А почему? Почему ты вдруг спрашиваешь?
– Не знаю. Вы ругаетесь.
– Понимаешь, мы – семья. Семейные отношения – это сложно. Это же не только романтика, цветы дарить. Это много скучных взрослых дел. Но, конечно, я люблю маму и тебя!
– Вы никуда не ходите вместе: в кино, в театр, еще куда-нибудь.
– Ты что, каких-то книжек по психологии начиталась? – папа взглянул на меня подозрительно. – Вообще мы сериалы смотрим, но ты спишь уже обычно в это время.
