В глубине вигвама сидела Роза, молодая жена Шонки. В свете яркого огня, который ей пришлось разжечь, она казалась еще бледнее, чем обычно. Пленный Шонка украдкой разглядывал ее, ведь она не была связана. Молодой Ворон, стерегущий изменников, не обращал на нее никакого внимания; его взгляд безучастно скользил мимо нее или над ее головой. Ей казалось, будто он глядит сквозь нее, будто ее плоть и кровь исчезли, растворились. Она тихо затянула песню о смерти, принуждая свое сердце остановиться навеки. Обитатели прерий умели подчинять себе собственное тело. Роза хотела умереть, ибо не в силах была жить с мужем-предателем.
Тем временем Уинона вновь разжигала огонь в вигваме Четансапы. Токей Ито подошел к тяжелораненому другу, который встретил его молча, вперив в него по-прежнему мрачный, испытующий взор. Вождь еще раз извлек из кожаного футляра красную трубку войны и в отблесках огня показал Четансапе. Она имела причудливую, неповторимую форму.
– Ты знаешь, что это, Четансапа?
– Да, – спустя долгое время отвечал воин.
– Мне передал ее тот, с кем ты курил эту трубку перед тем, как вы победили и убили у нас в прерии Длинных Ножей. Я вложу ее тебе в уста, в знак того, что ты во второй раз принимаешь ее – от него и от меня.
Четансапа прикрыл глаза в знак согласия, и взгляд его немного смягчился. Казалось, на него снизошло спокойствие.
На вигваме Хавандшиты с грохотом билось под северным ветром, отвязанное, одно из полотнищ бизоньей кожи, из тех, что укрывали шатер: это Унчида первой подала женщинам знак сворачивать вигвамы и собраться в дорогу. Как часто слышали мужчины и женщины этот грохот развевающегося на ветру, отсоединенного первым полотнища, весной и летом возвещавший, что пора выступать в путь, странствуя вслед за стадами бизонов. Однако сейчас он призывал в последний великий поход.
Женщины привели лошадей, и те выстроились в привычном порядке, цугом. Потом приготовили волоки, нагрузили на них скарб и посадили детей. Снегопад все усиливался; все в снегу, теснились люди у постепенно растущего большого поезда. Все теперь были довольны, что старый Хавандшита, несмотря на голод, не дал забить лошадей. Без лошадей переход в условиях зимы едва ли был бы возможен. Дакота очень не хватало собачьей своры, ведь в обычное время крупные псы тоже тащили груз.
Каждый воин ехал на своем лучшем коне. Женщины сидели верхом на вьючных лошадях и направляли их. Во главе поезда ехал вождь. Хавандшита шел пешком, держа в руке копье. Четансапу везли, укутав в меховые одеяла.
Когда дакота уже сделали первые шаги на этом трудном и далеком пути, на западе появился всадник и подал условленный знак, завыв койотом: это был Тобиас – Шеф-де-Лу.
Граница была открыта. Борясь с бушующей снежной бурей первых майских дней, Медвежье племя покинуло резервацию.
В то утро, когда Сыновья Большой Медведицы с трудом продвигались вперед, торопясь уйти как можно дальше от бедленда, в конторе агентства сидели двое ничего не подозревающих молодых служащих. Они расположились за барьером, делящим комнату, занятые составлением длинных списков. Они строчили и строчили, не поднимая глаз. Возможно, они даже ни разу не поглядели в раздвижное окно и не знали, что по-прежнему идет снег.
Рядом с усердными молодыми людьми, лица которых не покрывал загар, а руки явно привыкли держать не винтовку и нож, а перьевую ручку, стоял, зажав в уголке рта трубку, Красный Лис. В такой компании он ощущал себя особенно сильным, мужественным, закаленным в боях и не связанным никакими условностями и соображениями морали. Хотя в людях вроде него на Диком Западе, где нравы постепенно начали смягчаться, вскоре стали видеть лишь стоящих вне закона бандитов и нанимать только для совершения преступлений, пока Красный Лис ощущал собственное превосходство. Он считался одним из лучших стрелков, а кроме того, владел несколькими индейскими языками. Кожа у него была загорелая, обветренная, едва ли не задубевшая от солнца и непогоды, а зубы, выглядывавшие над нижней губой, пожелтели. Всякий, кто достаточно пожил на Диком Западе среди бойцов фронтира, узнавал его по рыжеватым волосам и приросшим мочкам ушей.
У барьера в этот день снова стояли вождь в венце из орлиных перьев с несколькими своими воинами. Вождь говорил, а Красный Лис снисходительно переводил его речь обоим служащим:
– Опять за старое, завел шарманку! И сало-то прислали протухшее, и дети голодают, и мука затхлая, и бычки тощие, и воды нет…
Конторские юноши пожали плечами, покачали головами и еще раз все пересчитали. Один из них ответил оскорбленным тоном, как будто индейцы жаловались лично на него:
– Все доставлено согласно договору. Но этот народ не хочет ни экономить, ни учиться, ни работать.
На губах Красного Лиса заиграла циничная улыбка.
– Шутам гороховым в орлиных перьях никогда этого не понять!
Дакота медленно повернулись и ушли.
