Мы с ней сидели на скамейке в красивом центральном парке Руана, действительно очень красивом, и я до сих пор искренне скучаю по нему. Сидели, как и любая пара (хотя мы с ней парой не были и не могли бы стать, более того, наше физическое влечение друг к другу стремительно шло на спад – думаю, из‐за его банальности или унылой незатейливости, и встречались мы все реже и реже). После короткой прогулки по парку нам нравилось садиться на скамейку, всегда одну и ту же, словно то, что однажды показалось приятным, должно нравиться всегда, или сама по себе повторяемость действий способна уберечь от разочарования и движения к финальной точке – чего бы это ни касалось.
Одной из проблем Инес Марсан, но также одной из ее привлекательных черт я считал то, что она была женщиной серьезной. Любезность, сердечность и улыбки, которыми она одаривала клиентов в ресторане, почти исчезали при личном общении, даже при занятиях сексом (в постели, а иногда и на полу), и казалось, будто ее цель – все это поскорее забыть, а не запастись воспоминаниями на будущее, и я ни разу не почувствовал, что ей дороги мгновения самой пылкой страсти; она быстро получала свое и так же быстро остывала – вероятно, хотя бы на краткое время отвлекаясь, отгораживаясь от себя самой. А мне был хорошо знаком такой мимолетный эффект – его давала даже самая обездушенная близость. Смеялась Инес редко и как‐то принужденно. Не из‐за пресности натуры или зловредности, нет, просто жизнь, судя по всему, казалась ей штукой суровой, не слишком располагающей к веселью или хотя бы к легкой беспечности. А еще, вероятно, жизнь казалась ей пространством, которое мы принуждены одолевать, и это огромное пространство отравлено несчастьями, иногда неожиданными, а иногда нами же самими по недомыслию подстроенными; и это пространство одолевалось очень медленно, с каждодневными остановками, хотя один день часто ничем не отличался от другого, как обычно бывало в Руане. Кто знает, может, за время, прожитое здесь, она заразилась царившими в городе затишьем и застоем, впитала их в себя. Создавалось впечатление, повторю, будто она волокла на себе бремя тяжелейших переживаний: то ли с ней плохо обходились в детстве, то ли позднее, в годы взросления, в юности, то ли она с трудом пробивала себе дорогу в жизни, борясь с немыслимыми препятствиями, пройдя, скажем, через унижения или даже проституцию, но необязательно в буквальном смысле слова (а может, и в буквальном). То ли за некие услуги ей приходилось платить своим телом мужчинам с причудливыми вкусами, которым хотелось переспать с великаншей, но исключительно потому, что это казалось им необычным и оригинальным, и которые никогда не испытывали к ней романтических чувств или хотя бы мимолетной нежности.
Все это затрудняло мои отношения с Инес, но не было лишено и своей привлекательности. В мире, где преобладают люди легкомысленные, пустые, тщеславные, самовлюбленные или фанатичные, очень непросто встретить человека просто серьезного и разумного, который не идет по жизни, хищно мечтая о развлечениях, желая разбогатеть и во всем преуспеть, а живет без суеты и относится ко всему вдумчиво, пытается понять устройство мира, будучи уверенным, что от этого устройства – изменчивого, но и нерушимого – никуда не деться. Единственный выход – наблюдать за миром, стоя поодаль и став незаметным, чтобы он не заглотнул тебя в мгновение ока, как пасть моря, и ты не исчез вместе с теми, кто по‐настоящему умирает в самый миг своей смерти. Потому что они тянут нас за собой, тянут, я уверен, изо всех сил, пока силы их не покинут, и только тогда отпускают.
– А откуда ты взял, что я религиозна? – ответила мне Инес вопросом на вопрос.
– Несколько дней назад ты бегом помчалась к мессе. Услышала колокола и словно вдруг вспомнила про свой святой долг, про праздник и так далее… Меня такой порыв удивил. Удивило, что ты даже бросила меня одного – вот так внезапно.
– На самом деле это вовсе ничего не значит. Я ведь объяснила, что иногда мне нравится делать то же самое, что и все остальные, чувствовать себя частью определенного круга людей.
– Иначе говоря, ты не веришь в Бога, а ходишь к мессе за компанию, чтобы не отличаться от других?
Она посмотрела на меня своими большими глазами, в которых большими были и зрачки, и белки, и радужки. И во взгляде ее просквозило что‐то вроде покорности. Зимнее солнце делало глаза Инес еще зеленее, словно на меня смотрел циклоп, от чего мне порой хотелось съежиться. Наверное, поэтому я отводил взгляд, оказавшись с ней в постели, а может, старался вообразить, будто рядом лежит совсем другая женщина, например Берта.
– Я уже давно ни во что не верю.
Теперь и тон у нее тоже был покорный, или более мягкий, словно она решила проявить терпение: “Ты ведь вроде бы научился не задавать мне вопросов и все равно спрашиваешь слишком о многом. Ну хорошо, на этот вопрос я тебе отвечу, поскольку мне это не трудно и бедой не грозит”.
