Миновали зимние месяцы и первый месяц весны, но холод не отступал, и внезапные туманы тоже по‐прежнему нас посещали, отчего город казался еще более призрачным; кто‐то из здешних знакомых сказал мне, что снег здесь может выпасть даже в мае. А время в провинции течет, вне всякого сомнения, медленнее, словно срок жизни у ее обитателей удвоен, а каждый час растягивается и наливается особой тяжестью, заставляя по‐особому считаться с собой. Но это приятная тяжесть, похожая на руку друга у тебя на плече. Кроме того, можно, прерывая дневные заботы, часто поднимать глаза и смотреть на аистов в огромных гнездах, или слушать и считать удары часов на здании мэрии, или удары колокола на колокольне какой‐нибудь настойчивой церкви, или лихой свист точильщиков, которые иногда еще забредают в город, а порой даже свистки почтальонов, которые в зданиях без лифта таким образом дают жильцам знать, что надо спуститься вниз и забрать свою почту: один свист означает, что есть что‐то для обитателей первого этажа, два – для второго, три – для третьего и так далее; эта система появилась в пятидесятые годы, но до сих пор действует или до недавних пор действовала в домах рядом с собором Святого Томаса и церковью Святой Агеды, где почти нетронутыми остались здания, чей возраст исчисляется веками. Есть в Руане районы, как будто задержавшиеся в пятидесятых годах, и жизнь там никого не тяготит, а наоборот, кажется приятной, неспешной и любезной сердцу. Я заметил, что привыкаю к здешнему ритму, как это со мной случилось и в английской провинции, где тоже была река, а еще уютная гостиница “Гарольд”, в том городе я оставил Мэг и родившуюся там Вэлери, чтобы больше никогда их не увидеть – во всяком случае, так будет лучше, но скорее для меня, чем для них. Ведь как бы человек ни пекся о других, о себе он печется в первую очередь.
Расчеты Тупры и Мачимбаррены оказались слишком оптимистичными: может, Тупра полагался на меня больше, чем я того заслуживал, может, я заржавел за время простоя, решив навсегда уйти от прошлых дел – уйти по собственной воле, хотя наша воля сама по себе изменчива, хрупка и малосильна. Патриция Перес Нуикс звонила мне время от времени, чтобы узнать, как продвигается расследование, и спросить, не нужна ли мне помощь, а я уже не без стыда отвечал, что продвинулось оно мало, вернее, не продвинулось вовсе.
Ежедневник Инес Марсан, который я прихватил с собой (и в следующий визит спокойно вернул на место), ничего нам не дал. В тот день, когда произошел теракт в “Гиперкоре”, на нечетной странице имелась всего одна запись: ужин в обществе четырех персон, обозначенных инициалами. Я передал их Перес Нуикс на случай, если они совпадут с инициалами кого‐то из опознанных или арестованных террористов, но ответ от нее пришел отрицательный. Известно, что у террористов, как правило, есть клички, состоящие из одного слова, а тут, видимо, предполагались имена и фамилии. Позднее я унес домой ежедневник за 1987/88 год, чтобы проверить запись, сделанную 11 декабря (его я тоже вернул без проблем, и, кажется, Инес не заметила их кратковременных исчезновений, во всяком случае, ни о чем меня не спросила). Любопытно было то, что ужинала она опять с двумя из тех же четырех – инициалы совпадали. Да, это было любопытно, но ничего не доказывало.
Записи и тут тоже выглядели настолько скупыми, что не позволяли даже определить, в каком городе Инес Марсан жила в те годы, вернее, с ноября 1986‐го по октябрь 1988‐го, когда начинались и завершались два эти оксфордских ежедневника. Но где бы она ни жила, у нее могли быть там друзья, и они могли регулярно ужинать вместе, хотя инициалы повторялись лишь в записях за эти дни. И мне, естественно (а подозрительность и паранойя естественны, когда ты за кем‐то охотишься, как Пиджон – или Торндайк – в фильме Ланга), пришло в голову, что оба ужина были устроены, чтобы отпраздновать столь важные события и поднять в их честь бокалы.
У членов ЭТА так было принято (о чем я уже говорил), не важно, оставались они на свободе или сидели за решеткой: после удавшихся терактов устраивались праздники.
