Томас Невинсон полностью

Она снова подняла взгляд к верхушке дерева (возможно, таким образом борясь со слезами) и встала, приглаживая юбку. Я тоже встал, теперь мы стояли рядом, и она снова была намного выше меня – как всегда. Прогулка наша на этом закончилась, и наш разговор тоже, и ее скупой рассказ о тайной печали, слишком похожий на то, что мог бы рассказать про свою дочь Вэлери я сам. Ведь я тоже не сумел бы узнать ее, хотя видел в последний раз не так давно – около трех лет назад, но мне не хотелось вести счет этим годам, не хотелось воображать, какой она может стать в том или ином возрасте.

Честно признаюсь, меня так и подмывало сказать: “Я пережил нечто очень похожее. Мне это хорошо знакомо. Я дал жизнь девочке, а потом бросил ее, оставив в прошлом. Она тоже принадлежит не мне, а своей матери, но это случилось в другой стране. Только вот для меня никакого «потом» быть не может, для меня оно перестало существовать много веков назад, когда я поверил в смерть девушки, с которой переспал накануне вечером. Это тоже случилось в другой стране, и девушка была не такой юной, как я”.

Разумеется, соблазну я не поддался, хотя чужая откровенность обычно располагает к ответной, и этот прием почти всегда срабатывает, как если бы откровенности были своего рода подарком и любезностью, а вовсе не отравой, обузой, жестоким даром или оскорблением. Но на оскорбление мы привыкли отвечать, как и положено, оскорблением, то есть и тут тоже нужно уравнивать чаши весов. Инес Марсан стала бы добиваться от меня подробностей, которые я не мог и не имел права ей рассказать. Кроме того, моя исповедь, пожалуй, имела бы совсем иную эмоциональную окраску. Я ведь прошел хорошую закалку и зачерствел куда больше, чем Инес, зачерствел как последний мерзавец. Превратности моей судьбы были тайными, однако не огорчали меня так, как ее, и при их описании голос у меня не дрогнул бы. Да, и со мной такое тоже случилось, и не только такое, но и многое другое – случилось, и точка, хотел я того или нет.

– Ты слишком много хочешь знать, Мигель. – Это была одна из ее обычных фраз, а значит, она уже вполне пришла в себя. – Я ведь не раз говорила: в моей прошлой жизни тебя не было, и незачем совать туда нос. Незачем, раз не в твоей власти что‐то в ней исправить. И не в моей тоже, разумеется. И даже не во власти Господа Бога, в которого я не верю, хотя порой и заглядываю в его обитель, ставлю свечку и шепчу: “Спаси и сохрани ее, Господи! Сохрани ее, Господи…” – словно веря в Него. Но такой власти нет ни у кого…

Она улыбнулась – на сей раз как‐то робко, будто устыдившись своих неожиданных признаний. А я боялся упустить более чем удачный случай и попытался немного нажать на нее, но нажать как можно аккуратнее:

– Однако на самом деле ты ведь шепчешь не только это, по твоим же словам, а еще: “Пожалуйста, пожалуйста…”, или: “Еще не сейчас, еще не сейчас…”, или: “Прости, прости!..” И когда‐нибудь расскажешь мне, за что просишь прощения, непонятно к кому обращаясь, и чего так боишься, умоляя: “Еще не сейчас…” Это ведь происходит не в прошлой твоей жизни, а относится уже к будущей.

Она опять улыбнулась, но теперь без всякой робости:

– Дело в том, что я не уверена, что тебе найдется место в моей будущей жизни, если говорить начистоту.

И тут Инес Марсан была совершенно права, интуиция ее не подвела. Теоретически я предполагал пробыть в Руане до конца учебного года или чуть дольше, хотя – и тоже теоретически, – если со мной захотят заключить в школе договор и я его подпишу, мог бы остаться жить здесь, как поступили эти три женщины, вопреки, наверное, первоначальным своим планам. Человек переезжает на новое место, не догадываясь, что попадет в ловушку – свяжет с ним свою жизнь, займется бизнесом, заведет семью, детей и приспособится к местным привычкам, в итоге временное превратится в постоянное. С каждым разом ему будет все труднее уехать – сперва из‐за лени, а потом появится страх, как если бы любой выезд extra muros[33] грозил жуткими опасностями – сродни плаванью по океану на старом паруснике, когда ты уже забыл, как им управлять.

Мигель Центурион мог стать одним из тех, кто, видя, как проходят недели, месяцы и годы, вдруг понимает, что смысл имеет только одно – продолжать и дальше следить за их сменой, и дальше смотреть на поток людей, ежедневно шагающих по длинному мосту через реку Лесмес, – на людей, которых послезавтра сменят другие, наследники шедших по нему позавчера, которым нет и не будет никакого дела друг до друга, поскольку они не думают о следующих и не вспоминают прежних – все они разные и все одинаковые, обезличенные коварным и монотонным течением дат, подобным течению реки, неприметным для молодых и для стариков, для тех, кто только родился, и для тех, кто уходит.