Томас Невинсон полностью

Даже невежа Люитвин что‐то бормотал по‐английски sans façon[31], хотя он и вообще все делал sans façon. Однажды Селия Байо познакомила нас, когда он встречал ее у школьных дверей. Услышав, что я преподаю английский, он тотчас выдал с чудовищным акцентом безграмотную и лишенную всякого смысла фразу: You don’t steal me, pal, not steal the heart of my wife, not steal the body, many hours together[32], а? И очень красноречивым жестом соединил кончики указательных пальцев. Я молча и с тупым изумлением смотрел на него, и тогда он отвел меня в сторону, потянув за локоть, понизил голос, чтобы не слышала Селия, и повторил уже по‐испански: “Цс‐с‐с… – Он часто обращался к людям таким вот пренебрежительным образом, прижав язык к задней стороне верхних зубов, как прежде подзывали официанта или уличного мальчишку. – Я смотрю, ты парень симпатичный, прямо красавчик, к тому же в самой поре. Так вот, не вздумай клеиться к моей жене, она у меня простодушная и нежная, а вы ведь вон сколько часов проводите там внутри, помирая со скуки. Ты меня не знаешь, но учти, что я шутить не привык и аппарат твой в один миг откручу”. Иногда его было трудно понять правильно, особенно когда он прибегал к метафорам, тем не менее Люитвин умел всех заставить себя понять, поскольку одним из завидных качеств подобной речи была доходчивость, которая легко пробивалась сквозь словесный мусор, и он умел давать вполне однозначные указания, даже если облекал их в самые туманные формы.

А я в ответ лишь улыбнулся и похлопал его по плечу, подчеркнув тем самым свой более высокий рост:

– Можешь не беспокоиться.

Потом мне подтвердили, что при всей его наглости, при всех его замашках гангстера-коротышки он действительно имел одну слабость – любовь к жене, поэтому страшно ее ревновал и всех подозревал. Селия не была по‐настоящему красивой или неотразимой, но ему самому она, надо полагать, казалась настолько соблазнительной, что любой мужчина просто не мог не возмечтать отнять ее у мужа – хотя бы только на один день или на один вечер. А так как она была со всеми приветлива и любезна, он боялся, как бы такое поведение не поняли превратно, и она – опять же по простоте душевной, или из сочувствия, или из боязни обидеть – не согласилась бы поучаствовать – не сознавая, что делает, из лучших побуждений – в чем‐то неблаговидном. Иначе говоря, единственное, что отвлекало Люитвина от сложных афер и махинаций, это тревоги, связанные с Селией Байо.

По рассказам, во время одного важного совещания с политиками, специально приехавшими в Руан из Реуса ради встречи с ним, чтобы урвать кус побольше после провернутой здесь сделки, Люитвин вдруг исчез на двадцать минут, поскольку вообразил, будто его жена забавляется с парикмахером, которого с давних пор посещала раз в неделю, в тамошней кладовке. Подозрение было глупым и абсурдным, так как в заведении всегда сидело много дам, дожидавшихся своей очереди и падких до скандалов, а упомянутая кладовка была вовсе не кладовкой, а маленькой туалетной комнатой, перед которой тоже часто образовывалась очередь. Однако Люитвин ничего не мог с собой поделать и как угорелый кинулся в парикмахерскую – даже кок на голове растрепался и пострадали остроносые ботинки – и там убедился, что его Селия дремлет в вертящемся кресле, прикрытая широкой накидкой, а мнимый соблазнитель тщательно укладывает ей волосы. Однако после этого приступа ревности Люитвин все‐таки заставил Селию сменить мастера.

Между тем он упустил выгодное дело, которое собирался провернуть с каталонцами, ибо те сочли себя оскорбленными и зареклись впредь иметь дело с испанцами. (“Сразу стало понятно, что ездить к ним незачем, – заявил один из них. – Они нас всерьез не воспринимают и ведут двойную игру”.)

После этой первой встречи с Люитвином Лопесом я никогда с ним не ссорился. Он, бедняга, стал относиться ко мне как к защитнику Селии, не ведая того, что я способен, в зависимости от обстоятельств, либо отдать ее в руки правосудия, либо ликвидировать каким‐нибудь чистым и безболезненным способом. О втором варианте мне думать не хотелось: женщина – она и есть женщина, повторял я себе усвоенное с детства правило. К тому же было неприятно обманывать Люитвина. Он был настолько жизнелюбивым, хвастливым и импульсивным, что даже нравился мне. Полной загадкой для меня стало то, как он заставлял многих поверить ему, хотя был типичнейшим мошенником – с головой, набитой безумными идеями и дурацкими планами, которые он, пусть это и покажется совершенно невероятным, часто успешно осуществлял, по крайней мере самый первый их этап. Правда, сам Люитвин ничуть не сомневался, что однажды его повяжут и отправят за решетку. Поэтому мне было его немного жаль – ведь он умел наслаждаться жизнью на полную катушку. Но знал я и другое: и в тюрьме он не утратит своей спеси и не задержится там надолго. Ему и в тюрьме удастся хорошо устроиться и стать хозяином – вторым после алькальда.