– Понимаешь, от того, что тебе внушали с детства, невозможно взять и отказаться раз и навсегда, тут нужно огромное усилие воли. А я не хочу постоянно напрягать свою волю. Слишком утомительно вечно бороться с собой, поэтому лучше не сопротивляться, а пустить все на самотек. Можно не верить в Бога, но по привычке молиться или просто что‐то бормотать себе под нос – разницы никакой. Кому молиться? Ни Богу, ни святым, ни Деве Марии – никому конкретно, тут ведь адресат не очень‐то и нужен. Мы всего лишь шепчем: “Пожалуйста, пожалуйста…”, или: “Нет, только не сейчас, нет!”, или: “Прости, прости!..” В церкви обычно тихо, если повезет, звучит красивое пение, а если повезет еще больше – орган. Так приятно побыть наедине с собой, без шума и отвлечений. Иногда вдруг хочется войти в церковь и поставить свечку, понимая, что это пустой жест, но он укрепляет дух, поскольку у многих других тот же жест исполнен надежды или искренней веры, и таким образом ты уподобляешься им, тем, кто жил в иные времена, когда мир был наивнее и казалось, будто в нем царит порядок. А еще хорошо, когда в храме тебя окружает весь город, а не несколько набожных стариков – как раз они производят грустное впечатление и выглядят допотопно. Но в тот день все было иначе. Церкви были переполнены, хотя, возможно, люди, идя к мессе, лишь отдавали дань традиции…
– Тогда что значит это твое “Пожалуйста, пожалуйста…”, что? – спросил я, спеша воспользоваться ее внезапной, и даже неожиданной, откровенностью. – “Нет, только не сейчас, нет!” – о чем это? “Прости, прости!..” Кто должен тебя простить? Прощения просят непременно у кого‐то.
Инес Марсан отвела от меня взгляд, и мне сразу стало уютнее. Теперь она смотрела на Музыкальное дерево – старый и толстый вяз, на котором ближе к верхушке был устроен зеленый деревянный помост, куда можно подняться по маленькой винтовой лестнице из зеленого же металла. В праздничные дни и при хорошей погоде там сидел местный оркестр, и музыканты, одетые в старинные костюмы, играли, расположившись среди ветвей. Такова была еще одна местная традиция, которой вряд ли суждено сохраниться на долгое время.
– В первую очередь я прошу или молю, чтобы не случилось ничего плохого с моей дочкой. Как если бы просто молча твердила: “Спаси и сохрани ее, Господи! Сохрани ее, Господи!” Хотя мы и не надеемся, что нас кто‐то услышит, разумеется, не надеемся. Однако нам иногда нужно вообразить, будто наши мысли к кому‐то обращены и кто‐то им внимает, – только и всего. В церкви есть статуи. В большинстве своем некрасивые, но они обманывают нас куда успешнее, чем вот это Музыкальное дерево, если не ходить далеко за примером. Кроме того, церковь – то место, где веками звучат самые искренние мольбы и просьбы. И что‐то остается в ее атмосфере. Накапливается.
– У тебя есть дочка? – Значит, девочка на фотографии – это не сама Инес в детстве, а ее ребенок. – А почему она не с тобой? Где она?
Инес снова посмотрела на меня – теперь даже как‐то сурово, словно теряя терпение. Но и упрекать меня за бестактность не стала, ведь вопрос казался вполне естественным, особенно в устах мужчины.
– Ты ведь видел ее фотографию. А почему ей надо непременно жить со мной? Почему считается нормой, чтобы дети оставались с матерью? Не всегда ведь так получается.
– Извини, пожалуйста. Все мы к этому действительно привыкли, просто привыкли. Извини. Ты сама так решила? Или что‐то случилось? Тебе не позволили взять ее к себе?
Она несколько секунд молчала, словно взвешивая, стоит ли откровенничать и дальше или она и так уже сказала слишком много. Инес опять перевела взгляд на верхушку Музыкального дерева, где сейчас никого не было, и пройдет время, прежде чем оттуда снова польется какая‐нибудь незамысловатая мелодия, оживая во всей своей прелести. Думаю, Инес Марсан посчитала, что я задавал вопросы только из вежливости, просто не мог их не задать в такой ситуации. Нельзя же проявить полное безразличие, услышав неожиданное признание и прикоснувшись к “тайной печали”, как назвала однажды такое состояние Берта, когда я долго и молча смотрел на улицу через балконное стекло. Это было вскоре после моего возвращения в Мадрид, после того как я много лет считался пропавшим без вести, много лет считался умершим. “Я понимаю, что у всех у нас есть свои
Наконец Инес решила все‐таки ответить:
