Если Кабрера Инфанте говорил правду (а уж лжецом он мне точно не показался), то эти типы готовы убивать даже детей, хотя к собственным относятся с бесконечной нежностью и одной рукой прикрывают им головку, когда в другой держат пистолет. Я и сам знал не только ирландцев, подкладывавших бомбы, но и англичан, которые стреляли в упор, а вечером возвращались домой и спешили проверить, хорошо ли укутаны одеяльцами их детки. “Другие” для них просто не существуют, “другие” – это не более чем тираны и отпрыски тиранов, рожденные, чтобы тоже стать тиранами, то есть пятно лежит на них с часа рождения, и жить они не должны – ради блага ничем не запятнанного народа, ради блага империи или порабощенной родины (разницы никакой), а значит – ради свободы. Иногда я спрашивал себя: а не принадлежит ли и Тупра к людям той же породы? Меня не удивило бы, если бы на совести у него уже была чья‐то жизнь – еще до того, как он пошел служить Короне, защищать Королевство и предупреждать несчастья.
Поэтому, если Инес и вправду была Магдаленой… Даже если историю с дочкой она не выдумала, то рождение ребенка не помешало бы ей помогать убийцам в Барселоне и Сарагосе, а еще раньше – убийцам в Ольстере. Однако все тут было неясно и мутно. Разумеется, услышанное Центурионом можно было истолковать именно в таком ключе, как, впрочем, и что угодно можно истолковать в том ключе, который тебе сейчас выгоден или оправдывает твои действия. “Я вела себя плохо” могло означать: “Я участвовала в ужасных и бессмысленных преступлениях”, или: “Я хотела исчезнуть, мне было необходимо исчезнуть”. Наверное, ее слова следовало понять так: “Если бы я осталась растить свою дочку, меня бы отыскали и бросили за решетку”. Даже ее невнятные мольбы в тихих церквах Руана можно было объяснить так: “Пожалуйста, пожалуйста… пусть никто никогда меня не найдет и не лишит этой фальшивой, сносной и спокойной жизни, которую я выстроила под именем Инес Марсан, что порой позволяет почти забыть жестокую и решительную Магдалену Оруэ, ту самую, которую в Белфасте или Дерри превратили в Мэдди О’Ру, не умея как следует произнести эту баскскую фамилию; забыть ту самую Магдалену, вслед которой еще в детстве насмешники пели:
Но все это могло значить и тысячу других вещей: ошибки в личной жизни, вспышки гнева, глупые поступки, поспешные расставания и нелепые решения, случайные измены, последствия которых невозможно ни предвидеть, ни остановить, – такие сетования никто не воспримет всерьез, ведь подобный груз несет на своих плечах всякий, кто крепко обосновался в нашем мире либо только промелькнул в нем, поскольку никому не дано всю жизнь спокойно пролежать в колыбели.
Время от времени я наседал на Командора (тот даже дал мне ключ от своей квартиры в Катилине, если я захочу получить товар в его отсутствие):
– Давай выкладывай все, что знаешь про Инес: когда ты увидел ее в первый раз, как она оказалась в Руане, с кем приехала, кто ее привез, кто у нее бывает, с кем она планирует встретиться, ты ведь уже много лет навещаешь ее по четвергам, и в чем‐нибудь она тебе непременно призналась или о чем‐то случайно проговорилась, давай вспоминай, вспоминай, если не хочешь, чтобы я позвал полицейских и мы вместе провели обыск у тебя в квартире.
Этот гангстер без шпор стал бояться меня с первой нашей встречи и боялся чем дальше, тем больше. Он нутром чуял, что я не простой школьный учитель, но загадка была ему не по зубам. Поэтому он не ершился, а старался всячески мне угодить. Однако рассказывал всякую ерунду: например, что Инес путалась за эти годы с разными мужчинами. Меня такие вещи не интересовали, они ничего не проясняли, и несчастный Стивен Стиллз изо всех сил пытался вспомнить что‐нибудь еще, не понимая, какого черта мне нужно. Было очевидно: он тоже ничего не слышал от Инес Марсан про ее прошлое, и все, что касалось жизни до Руана, она тщательно скрывала. Вскоре после нашей с ней прогулки по парку и беседы под Музыкальным деревом я спросил Командора:
– Ты знал, что у нее есть дочка?
На его лице вспыхнуло неподдельное изумление.
– Да ты что! А почему же мы ее никогда не видели? Где она?
