Центурион, хотя и был в Руане человеком новым, знал больше, чем Командор, о той жизни, которую вели супруги Гауси, – благодаря скрытой камере и микрофону, установленным в гостиной их дома. Больше, но не слишком много. Гауси жили в двухэтажном просторном особняке в самом фешенебельном районе Руана. В доме имелась, разумеется, не одна гостиная. К сожалению, хозяева мало времени проводили в той, что была доступна взору и слуху Центуриона, вернее сказать, супруги вообще мало времени проводили дома, по крайней мере сам Фолькуино; Марии Виане, правда, приходилось заниматься детьми, но эта семья держала горничную, кухарку, домашнюю учительницу и кого‐то вроде секретаря, как если бы дело происходило в богатой усадьбе XIX века. Правда, никто из перечисленных лиц в гостиной с камерой не задерживался, ее лишь изредка пересекали по пути в другие комнаты.
Мачимбаррена или Патриция Перес Нуикс довольно халтурно выполнили свою работу, выбирая место для камеры, так как эта гостиная служила скорее украшением дома, призванным восхищать гостей. Она была похожа на музейный зал, где можно любоваться подлинными картинами, коврами, книгами в дорогих переплетах и завидной коллекцией рапир, шпаг и сабель, аккуратно расставленных в огромной витрине, запертой на ключ (клинки были воткнуты в мягкое основание). От скуки я насчитал там двадцать шесть экземпляров. Видно, Фолькуино был азартным коллекционером холодного клинкового оружия. Разумеется, все предметы были подлинными, историческими и, возможно, когда‐то обагренными кровью.
Тем не менее кое‐что Центуриону все‐таки удавалось увидеть, хотя чаще отснятая пленка показывала пустую гостиную. Во-первых, он рассмотрел обоих Гауси. Фолькуино был мужчиной лет шестидесяти, хорошо сохранившимся, если не считать блестящей лысины, но, судя по всему, появилась она у него очень рано, еще в молодости, и, думаю, именно поэтому, а также благодаря характеру и воспитанию, он из‐за нее нисколько не комплексовал. Роста Гауси был среднего, но вышагивал по городу так, словно имел не меньше метра девяносто, правда, чтобы казаться выше, сильно вытягивал шею и обычно смотрел на всех сверху вниз, словно физический рост считал фактом маловажным и второстепенным по сравнению с духовным величием – или, скорее, с тугим кошельком или воображаемой родословной. Черты лица у него были настолько правильные, что он, несмотря на лысину, считался почти красавцем (и чем‐то напоминал русского пианиста Святослава Рихтера), а еще они выдавали властный характер – наверное, из‐за решительной мины. Эти черты не казались ни тонкими, ни грубыми, и если бы он не строил из себя, по выражению Командора, черт знает что, издали его можно было бы принять за самого обычного руанца. Но так как Гауси переполняло чувство собственной значимости – с того мига, как он в первый раз запищал в колыбели и его поспешили утешить, – он внушал страх и почтение всем, кому приходилось иметь с ним дело (пожалуй, не за пределами Руана, но здесь – вне всякого сомнения).
Так ведут себя люди, с самого детства привыкшие командовать, хотя на самом деле таким вещам можно обучиться быстро и легко – вспомним в очередной раз принесшего столько бед обитателя виллы в Берхтесгадене, как и многих-многих других тиранов, которые до сих пор часто появляются то тут, то там. И так было всегда.
А еще ему помогала произвести нужное впечатление квадратная челюсть, особенно когда он хотел показать свою власть, что случалось нередко, если судить по его манере разговаривать с Марией Вианой. Глаза у Гауси словно от природы пылали гневом, но он умел управлять своим взглядом, словно говоря: “А вот теперь я этот огонь смягчаю, а теперь даю ему полную волю, зная, что он может и обжечь, а теперь полностью его усмиряю и взгляд подсахариваю, а теперь он будет извергать молнии”. Казалось, Гауси силой воли менял даже цвет своих глаз – от умеренно-серого до сурово-карего, от сумеречно-синего до матово-зеленого. Улыбался он редко, хотя знал, что зубы у него отличные и добавляют ему привлекательности.
