Но Центуриону было трудно поверить, чтобы Фолькуино Гауси (в Руане даже в родовитых семействах встречалось сколько угодно эксцентричных имен, что объяснялось неуемным желанием выделиться на фоне остального человечества, где стало слишком много пролаз и выскочек) унизился до виляния перед кем‐то хвостом – и уж тем более перед Люитвином, человеком с мозгами набекрень, который вызывает тем меньше доверия, чем больше имеешь с ним дело. Да, Люитвин был мошенником и скользким ловчилой, но при этом оставался еще и жалким недотепой. Гауси принадлежал к высшему руанскому обществу, и оно, как обычно бывает в маленьких или средних городах – еще, так сказать, не отравленных, – старалось не смешиваться без крайней необходимости с прочими слоями. Здесь до сих пор живут по старым правилам, и все знают, кто богат по‐настоящему, а кто поменьше, кто задолжал за аренду квартиры, а кто лезет из кожи вон, чтобы пробиться наверх, пусть и не слишком высоко; здесь богатым не надо думать, как завоевать прощение окружающих за то, что им в жизни повезло больше, чем остальным, не надо добиваться хотя бы сносного к себе отношения, в то время как в крупных городах, где границы между сословиями постепенно стираются, к влиятельным и богатым предъявляют особый счет. В Руане социальные границы сохранялись.
Я спросил Командора, не имеет ли он, случайно, дела с семейством Гауси, иначе говоря, не поставляет ли свой товар им тоже – мужу и жене или только ему, или только ей. Тогда он мог бы меня с ними свести. Но его ответом было решительное “нет”, он даже слегка возмутился:
– Ну, вы даете! Одно дело – врач, судья или адвокат, и совсем другое – такой фрукт. Люди вроде него никогда не станут рисковать и ввязываться в сомнительные дела – слишком боятся замараться. Если бы он подсел на кокаин – что бывает с кем угодно, будь ты из себя хоть каким аристократом, – он бы добывал его путями, о которых мы и не подозреваем, и, само собой, не оставляя никаких следов. Кокаин посылался бы ему из Мадрида в кожаном чемоданчике вместе с деловыми бумагами и чертежами – или прямо из Амстердама. По пути никто такие чемоданчики не открывает, их вручают прямо в руки заказчику. Гауси – важная птица, он не станет доверять человеку вроде меня. Я ведь мотаюсь туда-сюда, встречаюсь с кучей народа и могу ненароком сболтнуть лишнего. Я для него грязь, дерьмо – в прямом, разумеется, смысле дерьмо, – стоит дотронуться, сразу испачкаешься. У них свой узкий круг общения. Остальные люди для них – обслуга. Лакеи более или менее разного уровня, но все равно лакеи. С кем‐то они могут коротко пересечься по делам, а с кем‐то – никогда. Инес для них – что‐то вроде горничной, которая сумела выбиться в люди и поэтому подает им еду. Гомес-Нотарио – почти что личный бухгалтер, к которому они время от времени обращаются, а к доктору Руиберрису де Торресу относятся как к аптекарю – и звонят в случае срочной надобности. Зато в судье Монреале видят человека, облеченного огромной властью, но она касается лишь других, а эти господа никогда не предстанут перед ним, никогда. Что уж тут говорить про несчастного Беруа – трактирщик он и есть трактирщик, каким бы модным его заведение ни считалось и какие бы деньги он каждый день ни загребал. Алькальд Вальдерас? Ну, он для них человек временный, с каким легко поладить, а еще легче его подкупить. Он ведь должен извлечь пользу из того срока, на который получил власть. Гауси и ему подобные (их немного, будь их много, они бы утратили силу) уверены: им должен быть благодарен любой, в чье заведение они заглядывают и чьими услугами пользуются. Я кручусь вне их орбиты и не заслуживаю ни малейшего уважения, да к тому же живу в Катилине. Поэтому про жизнь супругов Гауси ничего не знаю – ну, вижу иногда, как они идут за покупками, или в кино, или едут в аэропорт, решив попутешествовать. А путешествуют они часто, особенно он. Но и вместе с женой тоже. Несколько раз, правда, видел ее одну. Сам Гауси любит поохотиться, когда открывается сезон. Еще до рассвета встречается с друзьями и каким‐нибудь лакеем – все в шляпах с перышком и зеленых костюмах. Банда мудозвонов. Но сам я этого, конечно, не видел – в такое время меня просто нет на свете. А вот здешние ранние пташки уж и смеяться устали над их маскарадом.
“Как Уолтер Пиджон, – подумал я, – хотя тот вовсе не был мудозвоном. Правда, и дело происходило в Германии в тридцать девятом”. В Руане давно имелся свой маленький аэродром, с которого самолеты летали редко и не всегда заполнялись даже наполовину – в Мадрид, Барселону, Бильбао и Севилью. Поговаривали, будто существовал он исключительно благодаря стараниям Гауси – тот сумел убедить в его необходимости нужных людей и финансировал реконструкцию или модернизацию старого, построенного в пятидесятые годы прежде всего для спортивных полетов.
