Судя по всему, он был внутренне настолько вспыльчив, что ему требовалось время от времени разряжаться, коля клинком воздух или нанося удары направо и налево. Положение в обществе не позволяло Гауси давать волю эмоциям, приходилось держать себя в узде – иногда целыми часами, днями и неделями. Когда он устраивал эти одинокие дуэли, у него раздувались крылья носа, хотя в спокойном состоянии и так были довольно широкими, но, надо полагать, и спокойствие его всегда оставалось только внешним. Во время воображаемых схваток в лице Фолькуино появлялось нечто лошадиное, хотя у лошадей ноздри, раздуваясь, обычно выражают не исступление, а опаску.
Как‐то раз, в марте, когда он размахивал мечом-кацбальгером (“кошкодером”) XVI или XVII века с не очень длинным обоюдоострым клинком – атакуя то ли воина Османской империи времен осады Вены, то ли сторонника папы во время разграбления Рима, – в гостиную-музей вошла жена. На ней тоже был халат, из‐под которого торчали голые ноги, так как спала она, видимо, в короткой ночной рубашке. На ногах я заметил не тапочки, а изящные римские сандалии на плоской подошве, в которых вполне можно выйти на улицу в более теплую погоду. Ее изумило, если не напугало поведение мужа, рубившего воздух чудовищным мечом, и я заподозрил, что она понятия не имела о его ночных упражнениях в боевых искусствах.
– Какого черта ты явилась, так твою мать? Еще и тут будешь мне буравить мозг? – заорал Гауси, и глаза его вспыхнули злобой.
Пояс у него на халате развязался, полы распахнулись, и под тонкой пижамой я заметил неуместно вздыбленный член, но хочу пояснить, что это было связано не с неожиданным появлением Марии Вианы, а с запалом воображаемой битвы.
В голове у меня мелькнула мысль: никогда нельзя доверять тем, кто возбуждается чем‐то, не связанным с сексом, от них лучше бежать без оглядки – это люди примитивные и страшные.
Гауси был отчаянным сквернословом, по крайней мере дома, и при жене в выражениях никогда не стеснялся. Мария Виана вскинула руки к лицу, как прежде делали героини немых фильмов, закрывая внезапно покрасневшие щеки (не знаю, что именно так на нее подействовало – эрекция мужа или меч), и пробормотала:
– Прости, прости, ради бога, я не знала, что ты здесь. Я проснулась, спустилась, чтобы взять стакан молока, увидела свет и услышала шум, словно ветер задувает. Мне показалось, что кто‐то сюда проник, кто‐то к нам забрался. Но что ты делаешь тут среди ночи, да еще с мечом в руках? Это не опасно?
– А что? Мне нельзя его испытать, если хочется? Или я обязан перед тобой отчитываться?
Мария Виана была у него в полном подчинении – вернее, жила в постоянном страхе, так как Фолькуино легко впадал в буйство, слишком легко, о чем свидетельствовали и широкие крылья носа, и мощная челюсть, придававшая лицу грозный или оскорбленный вид в зависимости от ситуации, и внушительная гладкая лысина, и мгновенно меняющийся взгляд. Мария сразу съежилась – в буквальном смысле слова, совсем как девочка, которую отчитывает строгий отец, и принялась извиняться, хотя ничем не провинилась:
– Нет, конечно, не обязан, я ухожу, прости. Сиди себе спокойно. Я не хотела тебе мешать, ты ведь знаешь, что я никогда не лезу в твои дела. Просто, увидев меч, испугалась за тебя… Как бы ты не поранился этой штукой. Ты уже не так молод. До каких пор можно тешить себя подобными игрушками?
В последней ее фразе и в слове “спокойно” (весьма нелепом при подобной сцене) мне почудилась ирония, словно на краткий миг Мария превратилась в мать своевольного и угрюмого подростка.
– Ты совсем дура, что ли? Думаешь, я полжизни покупаю оружие, а обращаться с ним не научился? Думаешь, держу его только для красоты? И вообще, какое тебе дело, сколько я здесь пробуду – долго или нет? К тому же мы с тобой не так уж часто проводим ночи вместе… А про мой возраст лучше бы помолчала, если не хочешь, чтобы я напомнил тебе про твой собственный. Поняла?
Из его слов я поначалу вывел, что спят они в разных спальнях. Потом подумал, что, возможно, спят они вместе, но не обмениваются ни словом, ни взглядом, не касаются друг друга ни рукой, ни ногой – и так из ночи в ночь с давних пор, потому что кто‐то из них – он или она – установил такой порядок или потому что их чувства успели безнадежно остыть.
– Ладно, отправляйся спать и не дергай меня за яйца. Весь настрой мне сбила, мать твою туда и растуда.
Последние слова даже в фигуральном смысле не слишком подходили к этой ситуации, так как у Фолькуино после вспышки гнева не осталось и следа от эрекции, и тут уж Мария Виана помочь ему никак не могла, сколько бы ни дергала за яйца. А вот фехтование, пожалуй, помогло бы, как и смертельная схватка с турком-призраком, кардиналами и епископами.
Однако Мария Виана самым невинным тоном и с самым искренним интересом все‐таки рискнула спросить:
