Однако была одна деталь, никак не сочетавшаяся с этим внушительным и здоровым обликом, в котором все заметнее чувствовалось наследие деревенских предков (например, уже стали появляться типично крестьянские морщины), – я имею в виду ненормально широкие для мужчины бедра, и они, когда он шел, несколько портили впечатление мощи и решительности, о котором он так заботился. Вместо твердой и самоуверенной походки получалось нечто плавное и летящее, словно толстые подошвы его ботинок были сделаны не из резины, а из упругого пластика, чего он, разумеется, никогда бы не допустил. Центурион подумал, что такие бедра и такая походка наверняка доставляли Фолькуино массу неприятностей в детстве – скажем, в школе, где придают мало значения богатству и родовитости, зато как мальчики, так и девочки быстро усваивают самые разные формы жестокости. Потом, повзрослев, кто‐то от нее отказывается, а другие, наоборот, школьные навыки совершенствуют и развивают. На самом деле для некоторых жестокость становится родом неискоренимой потребности, и человек, ею одержимый, может убить того, кто ничего плохого ему не сделал, о чем, кстати, и свидетельствовала история одной из трех этих женщин – Инес Марсан, Селии Байо или Марии Вианы.
Да, трудно было вообразить, чтобы Фолькуино вилял перед кем‐то хвостом, и уж тем более перед наглецом Люитвином. Центурион, конечно, видел Гауси редко и только в домашней обстановке, где люди ведут себя совсем не так, как выходя на улицу и надевая подчас маску. В течение всех этих месяцев – с конца января по конец июня – ему довелось наблюдать Гауси в гостиной раз восемь-девять, всегда поздно ночью и в одиночестве. Возможно, его мучила бессонница, и он осторожно спускался на первый этаж, чтобы скоротать время в своем музее, успокоиться и потом попробовать заснуть. Он появлялся там в светлой пижаме и темном халате, черном или темно-синем. Его бедра без брюк и ремня казались еще шире. Он с удовольствием рассматривал картины. Я бы поклялся, что среди них был значительных размеров портрет важного господина или купца кисти Ван Дейка, маленький эскиз живописца наполеоновских войн Мейсонье (возможно, для картины побольше), а также подлинник Валлоттона; другие полотна оставались недоступны взору Центуриона, зато он хорошо разглядел замечательную коллекцию холодного оружия. Хозяин застывал перед витриной, как художник перед близким к завершению творением, когда не хватает лишь нескольких последних мазков, – поскольку всегда хочется добавить туда еще одну саблю или шпагу… Но на самом деле это произведение не предполагало завершения, как и любая коллекция. Фолькуино ключом отпирал витрину и выбирал оружие, затем несколько минут делал выпады и наносил удары по воздуху. Правда, напоминал при этом не умелого фехтовальщика, а мальчишку, который, насмотревшись фильмов и начитавшись романов, воображает, будто разит врагов. Ему недоставало ловкости и изящества, в отличие от Люитвина, который так умело орудовал лассо, что, скорее всего, брал у кого‐то специальные уроки. А вот Фолькуино тыкал острием куда попало, и опытный противник сразу насадил бы его на свой клинок как цыпленка.
Центурион наблюдал за этими упражнениями с любопытством, насмешкой, а иногда и не без тревоги. Так, однажды Фолькуино выбрал средневековый меч, до того тяжелый и неуклюжий, что его приходилось держать обеими руками, и, подняв над головой, с яростью несколько раз рубанул непонятно по кому. Он запросто мог пораниться, поскольку был хоть и сильным, но не молодым и не опытным, а меч выглядел хорошо заточенным. Обычно хозяин дома быстро уставал и падал в кресло, чтобы отдышаться, ставя меч или саблю между ног – острием вниз, словно воображал себя отдыхающим воином или ночным дозорным, настолько ночным, что нести дозор можно было в пижаме и шелковом халате. В такие минуты глаза Гауси пылали гневом, будто он грезил о настоящем сражении и не до конца излил на врага свою ярость. Потом взгляд его постепенно остывал, руки ложились на рукоятку, или накладку, или гарду, а подбородок опускался на руки, и вскоре неистовый боец начинал клевать носом. Но тут же вздрагивал, будто соприкосновение с железом мешало забыться сном, вяло вставал, аккуратно ставил оружие в витрину, чтобы остальные не попадали как косточки домино, запирал ее на ключ, обводил гостиную прощальным взглядом, исполненным преждевременной ностальгии, гасил свет и уходил, усмирив разыгравшиеся бледные фантазии, чтобы вернуться в свою постель или в ту, которую он делил с Марией Вианой, так как было непонятно, спали они вместе или по отдельности, поскольку все спальни находились на верхнем этаже, а прислуга обитала в низких комнатках мансарды, – и там измотанный сражением Гауси проваливался в сон, вероятно уже вполне безмятежный.
