– Прости, а что это был за настрой такой? Что‐то на самом деле до крайности необычное? Может, я могу чем‐то помочь? Ты только скажи. Мне просто не хотелось, чтобы по моей вине тебя случайно закололи. – В ее словах слышалась уже откровенная ирония, но спрятанная под маской глупости и детской наивности.
Фолькуино запахнул халат, словно захлопнул дверь, и решительно завязал пояс – поначалу слишком туго, но сразу же чуть ослабил узел, чтобы не давил на желудок.
– Убирайся к чертям собачьим!
Нет, тут ничем не помогли бы нежности, поцелуи и ласки. Хотя твердо могу сказать, что Мария Виана была настоящей красавицей, даже если слово “красавица” не совсем к ней подходило. А если бы подходило (а оно, повторяю, не подходило), то природу этой красоты я бы объяснить затруднился. Дома, при муже, вид у Марии был вялый и робкий, она казалась зажатой и потерянной, зато на улице, в магазинах или театре она словно магнитом притягивала к себе все взоры (но этот магнит был своеобразным и гордым, поскольку не допускал чрезмерного приближения или слишком пристального разглядывания – чужие глаза всегда оставались на приличном расстоянии, и чужой взгляд просто не посмел бы быть непристойным или назойливым).
Ей, скорее всего, было далеко за сорок, что не мешало лицу и телу источать поток – или, лучше сказать, облако – чувственности, хотя, думаю, помимо ее воли, то есть сама она наверняка никаких усилий для этого не прилагала. Если судить объективно, ничто в ней вроде бы не заслуживало особого внимания, ни с какой точки зрения: она не была высокой и крупной, как Инес Марсан, не была, разумеется, пышнотелой и сексапильной, как Селия Байо. Одевалась не слишком броско и не слишком элегантно. Ничем не выделялась и поэтому в частной жизни могла уходить в тень, казаться затюканной страдалицей и даже вызывать жалость. Причиной тому были постоянная душевная вялость и, думаю, страх перед Фолькуино.
И тем не менее, стоило ей появиться на улице одной, или с детьми, или с мужем, как встречные замедляли шаг, чтобы бросить на нее быстрый взгляд, и уже саму такую возможность считали для себя наградой. Женщины восхищались ее природным изяществом и тихо завидовали безусловной привлекательности, суть которой не поддавалась объяснению или определению. При этом про нее почти не ходило никаких слухов, и она не вызывала недобрых чувств. А мужчины не могли не ощутить вполне абстрактного плотского желания, хотя сочетание двух этих слов – “абстрактное” и “плотское” – несет в себе явное противоречие.
Могу добавить еще и то немногое, что узнал на собственном опыте, а поскольку считаю себя человеком самым обычным, то мне позволено, видимо, свой опыт распространить и на всех остальных: при взгляде на нее мужчина чувствовал желание столь же ирреальное, сколь и неодолимое. Ирреальное – потому что оно, без сомнения, не могло вылиться ни во что конкретное: никому бы и в голову не пришло прикоснуться к ней, погладить и уж тем более переспать с ней, словно Мария Виана была портретом на холсте, героиней фильма или принадлежала не к нашему времени, а к уже давно минувшему, или к будущему, или к вообще несуществующему, словно мы не обитаем с ней в одном и том же измерении – ни в мире живых, ни в мире мертвых.
Хотя нет, мы действительно сосуществуем с ней в мире живых покойников, которые, вопреки всему, по‐прежнему двигаются, думают, действуют и до сих пор кого‐то спасают или кого‐то казнят, испытывают жалость или, наоборот, никакой жалости не знают. Потому что и сам я уже много лет остаюсь именно таким – живым покойником, как и она тоже, если где‐то в забытой глубине ее души притаилась Магдалена Оруэ О’Ди. Если она похоронила Магдалену, чтобы стать только Марией Вианой, женой Гауси, и поселиться в этом северо-западном городе – стать столь же незаметной, сколь искушающей, всеми уважаемой и почитаемой. Порой меня преследовала мысль: если я охочусь именно за ней, мне, возможно, придется изъять ее из этого измерения и отправить в обитель мертвых, что казалось немыслимым, поскольку такие женщины заслуживают долгого пребывания в нашем мире, ведь, оставаясь в нем, делают его лучше. Не знаю, благодаря каким‐то конкретным поступкам или же одному лишь своему облику, Мария Виана придавала нашему миру лоск, облагораживала его или даже возвышала.
