Руанцы при встрече смотрели на нее украдкой, но не потому, что боялись услышать отповедь (она была любезна со всеми), а потому, что откровенные взгляды – не говоря уж о похотливых – выглядели бы оскорбительными. Иными словами, тот, кто смотрел на нее, испытывал неведомые ему прежде застенчивость и робость. Даже Люитвин Лопес Ксирау, который вел себя нагло всегда и везде (и с женщинами тоже), в ее присутствии красноречиво закатывал глаза, а потом прикрывал их, словно стараясь смягчить впечатление, так как ему будет не по силам сохранять в памяти этот образ, обезоруживавший или заставлявший проявлять деликатность, столь противную его натуре и несовместимую с его хитростью и самомнением. Казалось, в голову ему приходила лишь самая простая мысль (хотя, чтобы быть к нему справедливым, скажу, что и нам, всем остальным, приходила в голову та же самая): “Какая женщина, она ведь не очень красива, но что‐то такое в ней есть, хотя и непонятно что. Вот бы мне досталась такая. Правда, я не знал бы, как к ней подступиться и как себя с ней вести. А если бы она явилась ко мне голой, я бы не поверил своим глазам и не посмел бы дотронуться до нее, меня бы, наверное, хватил паралич. Так что на эту женщину лучше просто смотреть. И лучше, если она не будет ни моей, ни чьей‐то еще”.
Нет, Мария Виана не была такой уж красивой, если судить беспристрастно, не учитывая сигналов разных чувств – самых чистых или смутных, которые она вызывала. Но большинство людей считали ее красавицей, так как оценивали субъективно – независимо от их возраста, социальной принадлежности и даже пола, и у каждого находились для того свои собственные основания, независимые от общего мнения. И Центурион убеждал себя, что такая пленительная женщина ну просто никак не могла быть Магдаленой Оруэ. Коль скоро она сейчас без малейших усилий покоряет окружающих, то и раньше перед ней были открыты любые пути, она могла посвятить себя чему угодно и никогда не стала бы помогать террористам и не выбрала бы такую безрадостную и опасную жизнь, когда надо вечно кого‐то выслеживать, а потом спасаться самой, убивать или помогать убийцам и бояться, что тебя тоже убьют или на долгие годы упрячут в тюрьму.
Но Центурион сам же себе и возражал: нельзя рассуждать так наивно и безответственно, вернее, так глупо, подчиняясь древнейшему обычаю приравнивать красоту к доброте, хотя жизнь столько раз подобное уподобление развенчивала, а история его давно опровергла. Тем не менее для людей легковерных оно все еще что‐то значит. Но тут не лишним будет напомнить, что в рядах ЭТА состояла одна совершенно потрясающая женщина, если судить по фотографиям (в 1997 году она все еще оставалась на свободе, насколько помню, будучи активной, изворотливой и неуловимой; думаю, сейчас она тоже уже на свободе, давно на свободе, так как приговор получила довольно мягкий, вопреки тяжести предъявленных ей обвинений). Не помню ее настоящего имени и не хочу без особой надобности лезть за ним в интернет, но, кажется, звали ее Идойей, а дальше шла совсем не баскская, а чисто испанская фамилия; зато я хорошо помню ее кличку – Тигрица, под которой она прославилась и которую получила благодаря изумительно холодным глазам, возможно зеленым, хотя об их цвете трудно судить по газетным черно-белым фотографиям. Ее обвинили во многих убийствах, и она пользовалась своей красотой, охотясь на очередную жертву и добывая нужную информацию, что от дурнушки потребовало бы гораздо больше усилий, гораздо больше. Некрасивость – это недостаток и проблема, но преодолимые. Красота – тоже может оказаться проблемой, но порой непреодолимой.
А еще Центурион раздумывал над следующим обстоятельством: Мария Виана выглядит слишком хрупкой и беззащитной в стычках с мужем, и это никак не вяжется с характером настоящей Магдалены Оруэ: та не моргнув и глазом пристрелила бы Фолькуино, не посчитавшись с тем, что он отец ее детей. В жилах Магдалены текла половина североирландской крови, которая не дала бы ей стерпеть даже самой первой обиды, не говоря уж об оскорблениях. Согласно моим далеко не полным, а скорее даже более чем скудным сведениям, Мэдди О’Ди не отличалась выдержкой, мало того, в Белфасте или Дерри у нее случались приступы бешенства; а вот Марии Виане терпения было не занимать, и никто в Руане не мог бы даже вообразить ее взбешенной.
