С другой стороны, все мы умеем притворяться, если нет другого выхода. Мало того, когда нужно думать о собственной безопасности и служить щитом для других, мы просто обязаны притворяться, хотя бы на всякий случай, и обязаны как можно больше врать, стараясь не сбиться с роли и ничем себя не выдать, уподобляясь искусным актерам, которые способны отключиться от своей подлинной личности. В 1997 году я уже был не таким, как прежде, или не совсем таким, или лишь на время стал прежним, хотя во многих вещах разочаровался и утратил веру. Я больше не работал на спецслужбы и не подчинялся их приказам. Ушел оттуда окончательно – по крайней мере, сам так полагал, но накрепко запомнил: вся моя прошлая деятельность была секретной и такой останется навсегда, а это мешало расслабиться.
Примерно так мне объяснил ситуацию Тупра на Соломенной площади, а может, так сформулировал ее я сам: люди, владеющие секретной информацией, обречены хранить ее до конца своих дней и даже за порогом смерти – срок тут никто установить не может. Про своего коллегу ты знаешь, на что тот способен, а на что – вряд ли, хотя последнее остается вопросом открытым и зависит от новых испытаний и новых требований, от его находчивости в неожиданных и отчаянных ситуациях. При этом ты коллегу не уважаешь, зная о нем слишком много: он успел как следует запачкаться, в средствах, как правило, неразборчив, давно отказался от всяких моральных принципов, не спешит о них вспоминать и от их отсутствия не страдает; он не сдержался, когда следовало сдержаться, убивал или приказывал убивать, что не мешает ему жить спокойно, а иногда лишь делать вид, будто он живет спокойно. Не мешает даже влюбляться и жениться, как это случилось с Тупрой – то есть с Берти. Что‐то в нем, видно, переломилось, раз он влюбился и быстро нашел способ справиться с этой слабостью, с этим преходящим несчастьем, решив не дожидаться, пока оно действительно пройдет.
“Никогда нельзя быть целиком и полностью снаружи, – сказал он мне на той холодной террасе. – А кроме того, достаточно сделать всего один шаг, и ты опять окажешься внутри. Дистанция минимальная, хотя и кажется неодолимой. Все очень просто”. И тут мы, как ни крути, схожи с боевиками из ИРА и ЭТА: там кое‐кого из отступников убивают бывшие соратники – несокрушимые, гранитоподобные, те, кто не привык думать и ни перед чем не останавливаются. Вопреки решению, принятому мною после возвращения в Мадрид, когда я согласился на спокойную должность в британском посольстве, на самом деле я окончательно не расстался с секретными службами. А потом стал жертвой собственного оцепенения, собственной опустошенности, тоски по старому образу жизни, по острым ощущениям, стал жертвой ностальгии, непрошеной и бессмысленной, которая тем не менее отравляла меня и мучила. Я признавался себе: “До чего невыносимо оказаться снаружи, хоть раз побывав внутри”, – и поэтому так легко сделал шаг, который помог мне вернуться внутрь. Но теперь, оказавшись в Руане, привык к его колоколам и туманам, к ровному течению реки и бурлящему людскому потоку на мосту, к спокойному ритму городской жизни, которая вряд ли знала другие преступления, кроме редких грабежей в неблагополучных районах, или субботних драк, или попытки припугнуть в темном переулке соперника либо конкурента, которые потом предпочтут об этом помалкивать, а еще кроме деятельности Командора и ему подобных, на которую закрывали глаза, и так далее. Как же получилось, что я согласился взять на себя это отвратительное задание и снова попал в мир вечных подозрений, недоверия и жестокости, притворства и неизбежного предательства? Хотя был уже не таким, как прежде. Я действительно выгорел и, пожалуй, даже стал ленивым, а способностей и решимости у меня поубавилось. Кроме того, я уже не верил ни в нашу обязанность защищать Королевство, ни в чистоту демократии или Короны, ни в стерильную безупречность государства – вообще ни во что. Верил, пожалуй, только в необходимость предупреждать несчастья, которые могут внезапно обрушиться на ни в чем не повинное население, заставая его врасплох. Я даже не был уверен, что так уж хочу, чтобы кто‐то понес наказание за совершенные прежде преступления. Зачем? Ведь исправить уже ничего нельзя.
Но главное, я стал уязвимым, потому что начал испытывать сомнения. Раньше я выполнял приказы не раздумывая, если только они из‐за своей абсурдности не ставили меня самого под удар, а колебался, только если приходилось внезапно менять планы в непредвиденных обстоятельствах или исправлять собственные ошибки. Но цель всегда была ясна.
А теперь я вдруг понял, что не хочу разоблачать Магдалену Оруэ О’Ди. Вернее, не хочу, чтобы этой жестокой женщиной оказалась одна из тех трех, на которых мне указали Тупра, Нуикс, Мачимбаррена или те, кто стоял за ними. Если раньше знакомство с людьми или наблюдение за ними ни в коей мере не задевали моих личных чувств и не мешали выполнить задание (или влияли на краткий миг – в решающий момент), то сейчас от этого стали зависеть мои желания и моя позиция.
