В лицо я ее знал, так как не раз видел на улице с Фолькуино или с детьми-близнецами, а дважды мы одновременно ужинали в “Ла Деманде”, так что я мог воочию сравнить двух моих подозреваемых: одна обслуживала другую; один раз я столкнулся с Марией в кинотеатре, потом – на паре концертов и, само собой, изучал на редких видеозаписях. Но если в людных местах Мария вела себя как важная дама, то в домашней обстановке внушала мне жалость – и вряд ли беспричинную. Гауси временами становился бешеным. Его ухоженная лысина и хорошей формы череп с тщательно приглаженными по бокам волосами никак не сочетались с манерами хама и пьяного дебошира, когда что‐то злило его или раздражало. Однажды вечером он спокойно сидел в кресле и читал “День Шакала” Форсайта, и тут в гостиную-музей вихрем ворвалась пара маленьких шумных песиков – не скажу, какой породы, в собачьих породах я не разбираюсь, – которым вход сюда, видимо, был запрещен, во всяком случае, на моих пленках я их раньше никогда не замечал. Следом за ними появилась Мария Виана – от нее они, кажется, и убегали. Одна собачка направилась прямиком к Фолькуино, прыгнула ему на колени и принялась обнюхивать то самое место, которое поздней ночью взбухало у него после упражнений с мечом-кацбальгером. Гауси глянул на пса с омерзением – но без обычной для него ярости, так как речь шла о слабом враге, – а потом подсунул ногу под маленькое тельце и резким толчком отшвырнул как пушинку подальше от себя. К счастью, песик не расшибся ни о камин, сложенный из камня и кирпича, ни о потолок, а шмякнулся о книжный стеллаж – книги, они не такие твердые, даже в переплетах. Угодил он как раз в подборку романов Агаты Кристи и рухнул на пол. Но тотчас вскочил на лапы, ошарашенно встряхнулся, словно проверяя, все ли у него цело и слушаются ли кости, а потом сделал несколько пьяных шажков в сторону Марии Вианы, которая схватила его на руки, ощупала и погладила по голове и по мордочке, утешая, пока он по‐детски скулил. Судя по всему, песик не сильно пострадал, скорее напугался и очень быстро умчался из гостиной, увлекая за собой приятеля. Оба поспешили спастись от страшного великана, так нелюбезно встретившего незваных гостей. Мария Виана не сдержалась:
– Ты сошел с ума. Как ты мог? Едва не убил бедного малыша.
– Сама виновата, нечего было его сюда пускать. Уж чего я никогда не потерплю, так это чтобы какая‐то собачья гомосятина обнюхивала мой прибор. Сама видела! Придется тебе их кастрировать. Ненавижу этих маленьких гаденышей. Господи, они ведь больше похожи на суматранских крыс, чем на собак.
– Но дети их обожают, сам знаешь. И не говори ерунды, они, бедняжки, очень воспитанные, и с ними не бывает никаких проблем. Суматранские крысы? Почему суматранские? – Это ее поразило, но Гауси был не в том настроении, чтобы пускаться в объяснения, которые казались ему сейчас лишними.
– Дети их обожают, говоришь? Тогда почему не следят за своими питомцами? А ты куда смотрела? Ведь прекрасно знаешь, что им запрещено здесь появляться: не дай бог, поцарапают картину или свалят оружие.
– Я буквально на секунду отвлеклась, и они от меня удрали. Видно, учуяли тебя… Они тебя очень любят, а так как видят редко… К тому же есть и другие способы прогнать собак, Фольки, необязательно бить их ногой.
До чего же нелепо звучало уменьшительное от его имени. Хотя понятно, что произнести “Фолькуи” (с дифтонгом в конце) было бы трудно. Судя по тону, ей хотелось добавить: “Иногда ты бываешь ужасно грубым”, – но Мария Виана старалась не злить мужа даже по мелочам. Она была тихой и терпеливой, даже, пожалуй, нежной, хотя рискованно судить издали о чьем‐то характере, и почти все мы маскируем какие‐то свои черты, которые могут проявиться совершенно неожиданно.
Она боялась мужа, тут у меня сомнений не оставалось, и поэтому, подумал я опять, мало похожа на Магдалену Оруэ. Если только – опять это “если только” – такие рассуждения не были пустыми домыслами, как часто случалось у меня в прошлой жизни: эта женщина могла быть жестокой на расстоянии, но боязливой при личном контакте, и нередко самые бездушные типы держат себя с кем‐то покладисто и приниженно. Я двигался в тумане, а значит, должен был учитывать любые возможности. Хотя бы поначалу.
– Если что‐то или кто‐то мне мешает, я не привык церемониться. И не строй из себя невесть что! Нечего притворяться. Кроме того, с этим собачьим ублюдком все в порядке, сама видела, как быстро он умчался. Думаешь, я не соизмеряю силу своих ударов? И вовсе не собирался убивать его только за то, что он нарушил приказ.
