– Послушай, у тебя может быть свой взгляд на вещи, но мне до этого нет никакого дела, – ответил муж. – Чего ты хочешь от меня? Жизнь наша устроена так и никак иначе, и будет устроена так и никак иначе, пока я не умру. А ты меня, скорее всего, переживешь. Тебе никто не запрещает принимать любые решения. Это в твоей воле. Правда, с учетом неминуемых последствий, с учетом неудобных последствий, рискованных и весьма неприятных. А сейчас ты пользуешься всеми мыслимыми благами, и девяносто процентов человечества без долгих раздумий поменялось бы с тобой местами. Да какие девяносто? Девяносто девять процентов. – Он в раздражении взял сигарету и закурил и только потом предложил сигарету и жене тоже, она взяла ее и сунула в рот каким‐то неожиданно вульгарным жестом, как бильярдист, спешащий поскорее освободить руки. – Насколько мне известно, за все эти годы ты не завела себе любовника. Насколько мне известно… А это помогло бы тебе справиться с тоской, правда? Многим женщинам такое средство помогает, да и мужчинам тоже. Но никто, как ты сама понимаешь, не должен кое о чем узнать – и в этом весь парадокс, поскольку предполагаемый любовник просто не может об этом не узнать, а потом он, как часто бывает, распустит язык. Вот в чем риск – некоторые вещи не делаются в одиночку. Да, есть такие вещи.
Мария поднялась и направилась к двери, по‐прежнему не отводя глаз от оружия. И уже стоя на пороге, словно поставила точку в тяжелом и бессмысленном для нее разговоре:
– Ладно, забудь. Я сожалею, что опять стала докучать тебе своим нытьем. Но ты совершенно прав: больше мне не с кем этим поделиться. Можно, конечно, поговорить и с самой собой, но такие беседы быстро утомляют и доводят до полного отчаяния. Так что повторяю: мне жаль, что я лезу к тебе со своими жалобами, хотя ты честно выполняешь наш договор и сделать больше не в твоей власти.
Гауси снова уставился в книгу. Конец пленки можно было не смотреть, и я прокрутил его на максимальной скорости. И тем не менее эта сцена в гостиной-музее стала самой информативной за много месяцев. Она давала повод вообразить, что Магдалена Оруэ О’Ди могла заключить любое соглашение, чтобы спрятаться и замаскироваться: далеко не худший вариант – стать безупречной супругой богатого и влиятельного человека, влиятельного, правда, на ограниченной территории, – ведь никто не заподозрит у его супруги криминального прошлого, столь же запачканного кровью, как и оружие в витрине, хотя эта кровь давно смыта и стала невидимой. Для Магдалены это было бы удачным выходом, а можно пойти на что угодно, когда чувствуешь себя затравленной и твое будущее покрыто густым туманом. Если она была Магдаленой, замешанной в терактах, то, вполне вероятно, за минувшие годы уверилась в своей безнаказанности и в том, что теперь вроде бы можно попытаться устроить себе более сносную – а главное другую – жизнь.
Вероятно, она наконец‐то почувствовала себя больше Марией Вианой, чем той, другой, как сам я когда‐то почувствовал себя скорее Джеймсом Роулендом, чем Томасом Невинсоном, а теперь временами – но пока еще редко – чувствовал себя больше учителем Мигелем Центурионом, чем прежним Томасом Невинсоном со всеми его проблемами. И такое случалось со мной не раз: я не мог по‐настоящему быть двумя разными людьми одновременно и начинал путаться, а значит, одного приходилось выталкивать из себя или отправлять за скобки. До его возвращения назад.
Фолькуино произнес слово “риск”. У этого слова широкий смысл, и оно мало что доказывает, но не исключает и реальных опасностей, очень конкретных, которые грозили бы Магдалене Оруэ О’Ди, вздумай она снять маску и покинуть свое убежище. Знал ли Гауси что‐нибудь о прошлом жены? Неужели спокойно женился, понимая, что ее разыскивает полиция двух стран, ведь она наверняка была еще и членом ИРА, и, скорее всего, ирландцы просто “уступили” ее баскам на время. Гауси казался мне человеком без твердых принципов, думающим лишь о собственной выгоде, а ведь в подобном случае он тоже рисковал (возможно, она далеко не все ему рассказала, то есть преуменьшила свою вину). Но такое положение имело выгоду и для него тоже: Мария будет в его полной власти, пока не истечет срок давности, она должна слепо ему подчиняться, либо он выдаст ее, у него всегда останется возможность сослаться на обман со стороны жены, а значит, и на полное свое неведение. Он получал рабыню, довольную тем, что она рабыня, поскольку на свободе ей долго оставаться не удалось бы, и уж лучше жить рядом с мужем в Руане, у себя дома, ни в чем не нуждаясь, а вне дома быть окруженной всеобщим восхищением. Кроме того, в тюрьме видеть своих близнецов ей будет дозволено лишь во время редких свиданий, если, конечно, Гауси даст свое согласие на такие горестные и непонятные детям встречи. Не знаю, как Магдалена Оруэ, а вот Мария Виана любила их безумно, отдавая им большую часть души, если только наша душа способна делиться на части.
