Флорентину было лет сорок пять. Он любил выпить, но никто никогда не видел репортера пьяным, словно алкоголь никак на него не действовал, во всяком случае, не доводил до непотребного состояния. Он был довольно разговорчивым, неплохо образованным и совсем не глупым, вопреки напускной фривольности. Курил тонкие сигареты, которые доставал из английского серебряного портсигара. В местных телепередачах появлялся в красных или бордовых костюмах с галстуками красновато-рыжих тонов и в шарфе персикового цвета. Участие в телепрограммах сделало Флорентина невероятно популярным: его остроты нравились публике, они были забавными и не очень обидными. Люди почти забыли столь унизительные для него имя и фамилию Пепорро и Коррипио, и так его теперь называли лишь те, кто сильно не любил или затаил на него зло, однако их оказалось меньше, чем можно было ожидать, потому что Флорентина еще и побаивались, а потому старались не только не задевать, но и, наоборот, как‐то ему угодить. Он поощрял заискивания, хотя никакими обязательствами себя не связывал. Люди узнавали его на улице, особенно жители окрестных поселков, что доставляло ему непомерное удовольствие. Кроме того, желая отплатить за доверие, которым зрители проникаются к тем, кого видят на экране, Флорентин подчеркнуто обращался на “вы” даже к детям. А еще он не затягивался, когда курил.
Центурион не мог скрыть от репортера, кто он такой и чем занимается в Руане, так как Пепорро имел общие сведения обо всех вновь приехавших, что объяснялось нездоровой склонностью к копанию в чужих делах, поэтому мнимый учитель придумал, будто собирается написать роман, действие которого происходит в Руане, и ему нужна помощь, а за помощь он обещал указать соответствующие имена на странице с благодарностями или даже включить таких людей в число персонажей.
– И хотя это мой первый роман, думаю, он будет просто обречен на успех, – сообщил Центурион Флорентину с самоуверенностью, заменявшей ему визитную карточку, так как робость и излишняя скромность сразу навеяли бы на репортера скуку. – Несколько последних десятилетий никто не занимался такими вот небольшими городами. Читатели ничего про них не знают, и для них откроется совершенно неведомый им новый мир, сеньор Коррипио.
– Пожалуйста, называйте меня Флорентином.
– Простите, сеньор Флорентин. Я не знал, что вам так предпочтительней.
– Просто Флорентин. Вряд ли кто‐то называл Кларина сеньором Кларином, правда? Это звучало бы смешно. Как и Ларру никогда не называли сеньором Фигаро, а Диккенса мистером Бозом[39].
Центуриона не слишком удивило, что Пепорро знал псевдоним Диккенса: судя по телепрограммам и статьям, он был человеком начитанным.
– А откуда вы приехали?
– Из Мадрида.
К такому ответу он отнесся с явным уважением. В 1997 году столица еще что‐то значила. Не так много, разумеется, но больше, чем прочие города.
– А как вам удалось так хорошо овладеть английским? Мне рассказывали, что вы говорите совсем как тамошний уроженец. Уроженец Англии, я имею в виду.
– Я учился в Оксфорде. До этого – в Британской школе на улице Мартинеса Кампоса, если вы хорошо знаете Мадрид.
– Да, конечно, знаю, конечно. Что касается меня, то я тоже успел много где побывать. В отличие от моих земляков, которые ко всему относятся с презрением и почти не покидают город. Значит, Оксфорд? И Британская школа? Там дают блестящее образование, насколько мне известно. И кажется, в нем всегда было совместное обучение для девочек и мальчиков, даже когда Франко это запрещал. – Услышанное явно пришлось ему по душе. К тому же он, видно, счел, что у Центуриона могли сохраниться полезные связи. – А вы уже решили, где опубликуете свой роман? И наверняка планируете перевод на английский?
– Ну, об этом еще рано говорить. Но за него, как я надеюсь, сразу ухватятся и в “Альфагуаре”, и в “Сейкс Барраль”, и в “Тускетс”, и в “Анаграме”. Это ведь самые снобистские издательства, элитарные, а мой роман будет настолько необычным, что сведет с ума всех этих новоявленных снобов, которые кичатся своим всезнайством. Руан станет модным местом, сами увидите, хотя у меня он будет называться иначе – не хочу связывать себе руки. К тому же излишняя достоверность сковывает воображение, подрезает крылья.
– То есть вы намерены избегать реальных имен? – Кажется, это одновременно и разочаровало его, и успокоило. – Но ведь нам, руанцам, не составит труда узнать, кто есть кто в вашем романе.
– Нет, ни одного настоящего имени там не будет. Мало ли о чем я захочу рассказать, а мне не нужны проблемы с законом. Скажем, обвинение в клевете. В Англии, кстати, именно клеветой сразу же объявляют любой намек на ситуацию, схожую с реальностью. Там законы о защите того и сего очень строги, и писатели часто с этим сталкиваются. А у нас можно писать черт знает что и про кого угодно – никакие последствия автору не грозят. Но если мы хотим, чтобы книгу перевели… – Этим “мы” он вроде бы и Флорентина делал участником своего фантомного проекта.
