Так что причину замужества Мэдди О’Ди можно было легко понять. Куда труднее поддавалось пониманию решение Фолькуино Гауси, который на годы связал свою жизнь с женщиной, его совершенно не привлекавшей. Если он знал, кто она на самом деле, это должно было вызывать у него неодолимое отвращение; но тогда он держал ее при себе в качестве украшения, уместного в витрине, а также использовал, чтобы завести потомство, но ложе с ней делить не желал. Если же он ничего про нее не знал, то объяснить его поведение было еще труднее. Зачем немолодому мужчине, почтенному вдовцу, понадобилось жениться? Наиболее простое объяснение крутилось у меня в голове с самого начала: он был тайным геем и должен был соблюдать приличия, живя в спесивом городе, где царили старомодные предрассудки, при этом ни на одну женщину он бы не клюнул, а близнецы могли родиться в результате искусственного оплодотворения или благодаря еще какому‐то изобретению, особенно если учесть, что мать, когда их родила, была далеко не молода и ей, по моим расчетам, уже перевалило за сорок. Правда, Фолькуино назвал песика “гомосятиной” с явным омерзением. Ну и что с того? Многие геи считают себя вправе использовать такие слова только потому, что они сами геи, а в устах любого гетеросексуала это звучало бы страшным оскорблением. Или он мог быть импотентом, а потому равнодушным к женскому полу (возраст тут тоже влияет), хотя я сам случайно видел его эрекцию, когда он сильно возбудился во время воображаемой битвы с полчищем турок. А могло быть и так: в свое время он настолько пылко возжелал Марию Виану (“добавочная печаль”), что решил жениться, но потом охладел, или хуже того – по какой‐то причине она стала его отталкивать. Такое тоже случается: согласно хроникам и легендам, король Генрих VIII заболел от страсти к Анне Болейн, возненавидел свою достойную испанскую супругу и устроил нешуточный раскол в церковных кругах. В 1533 году на Пятидесятницу он с большой помпой короновал любовницу в Вестминстерском аббатстве. Но уже к 1536‐му не осталось, видно, и следа ни от былой страсти, ни от желания осыпать королеву дарами: в восемь часов утра холодного английского мая он приказал доставить Анну на эшафот и отсечь ей голову. (Ради справедливости добавим, что ей не пришлось наклоняться и класть голову на плаху – возможно, тем самым король отдал долг своей прежней любви, которую невозможно забыть до конца, и тем не менее он быстро забыл про Анну, раз всего через одиннадцать дней женился на Джейн Сеймур.)
Я часто вспоминаю эти строки Элиота, хотя память при их повторении может меня и подвести. Я прочитал их в Оксфорде в книжном магазине “Блэквелл”, когда смысла прочитанного еще как следует не понимал и сам был лишь Томасом Невинсоном, не перевернувшим следующую страницу своей судьбы.
Если короля страсть покинула всего через три года, а то и раньше, у Фолькуино при его импульсивности она за семь-восемь лет могла исчезнуть бесследно, как снег, который тает, едва коснувшись земли, или как следы дождя, после которого, вымокнув до нитки, мы быстро высыхаем. Всякое случается за долгую жизнь, особенно если речь идет о людях сильных и влиятельных, которые, как правило, склонны к переменам.
Эта пара меня озадачивала гораздо больше, чем союз Селии Байо и Люитвина Лопеса – эти по сравнению с супругами Гауси казались персонажами понятными и веселыми: с беспечной непристойностью устраивали свои спектакли, играли в ребячьи игры и никогда не забивали себе голову лишними вопросами. А Селию Байо я считал настолько простодушной, легковерной, милой и готовой помогать всем и каждому, что, по сути, уже вычеркнул ее из числа подозреваемых. Вычеркнул, но все же не окончательно, поскольку обязан был видеть зло повсюду, пока указующий перст испытывал неуверенность и не спешил ткнуть в зло наверняка.
Разумеется, я продолжал свое расследование, и Центурион больше полагался на себя, чем на помощь нерадивого Командора, чья длинная грива, бакенбарды и наряд не внушали доверия людям серьезным, которые в лучшем случае пересекались с ним тайком и за пару минут опасливо обменивали деньги на товар.
