Куда более информированным персонажем был репортер из отдела светской хроники в местной газете “Эсперадо де Руан”[36], столь же старомодной, как и ее название, которую продолжали покупать и читать те, кого мало интересовало происходящее за пределами родного города или, скажем, в каких‐нибудь дикарских странах. Поговаривали, будто этот репортер был единственным автором почти всех газетных материалов, подписанных разными фамилиями, и будто газета держалась исключительно на его энтузиазме и способности быть многоликим: он мог пролить свет на чью‐то интрижку или в фантастических красках описать недавнюю громкую вечеринку, а мог намекнуть на некрасивые делишки региональных политиков – правда, к такого рода разоблачениям подходил с большой осторожностью. По слухам, знал он очень много, но предпочитал заниматься светской хроникой и местными сплетнями – традиционно и с удовольствием используя разные
Звали его Хосе Коррипио, мало того, те, кто был с ним знаком с детства и находился в дружеских отношениях, использовали грубовато-фамильярную форму Пепорро[38]. А для человека с таким характером и самомнением, как у него, зваться Пепорро Коррипио было не просто несчастьем, а еще и оскорблением; поэтому он с давних пор выбрал для себя среди прочих псевдоним Флорентин, которым чаще всего и подписывал свои легковесные писания. Для более серьезных, острых или политических текстов у него имелся целый набор часто менявшихся имен, начиная с крикливых и офранцуженных – Шанфлёри, Лоредан Ларше и Луве де Кувре – и кончая такими, как Федерико Гомес Гутьеррес и Фернанда Меснадеро. Псевдонимов были десятки.
Центурион впервые услышал о Флорентине от Люитвина (на одной из пленок – на той, где тот, пританцовывая, изображал гаучо и не слишком осторожно размахивал лассо, или на той, где появился совершенно голый, лишь в белых поварских фартуке и колпаке, а на Селии Байо были только шапочка, какие носили в восемнадцатом веке, и разодранная юбка).
“Кто мне выносит мозги, так это Пепорро, он, видите ли, до сих пор не желает вариться в общем котле и исподтишка мне подгаживает”, – примерно так выразился Люитвин, добавив, что подарил репортеру дорогущие часы, за которые Пепорро даже толком его не поблагодарил, хотя сейчас носит их, словно еще в юные годы получил в наследство от дедушки. А еще Люитвин назвал Пепорро наглой рожей.
Познакомившись с Флорентином, Центурион понял, что был прав, когда решил, что Люитвина когда‐нибудь погубит недооценка собственных врагов. Флорентин – или Пепорро – был крепким орешком, изворотливым типом, готовым подставить кого угодно. Он явно претендовал на роль денди, что в провинции нельзя считать редкостью, но выглядел скорее эксцентрично. Носил очень длинные, почти в пол, пальто или плащ, подражая диккенсовскому Феджину, и часто шагал по берегу Лесмеса, заложив руки за спину, чтобы его фигуру каждый мог безошибочно узнать издалека. У него была необычная бородка – как у квакеров, или капитана Ахава, или Линкольна, только остроконечная, как у того же Феджина (видимо, герой Диккенса служил ему образцом для подражания). Одевался он с иголочки – все было отличного качества и с претензией на элегантность, если не считать тяги к красно-коричневым оттенкам, словно ему хотелось слиться с фасадами домов в Баррио-Тинто, где он часто бывал.
