Флорентин был одновременно англофилом и франкофилом, и ему, разумеется, очень хотелось пересечь границы хотя бы в качестве неузнаваемого для французов или англичан романного персонажа, пусть этот роман еще не существовал в природе. Он тронул свою бородку тыльной стороной ладони. У итальянца подобный жест следовало бы понять так: “Но мне на это плевать”, – однако в Испании он имел обратный смысл.
В тот день на репортере был отлично сшитый костюм жутковатого цвета сухой крови, а также лимонно-желтый галстук и розоватая рубашка. Такой облик должен был поражать и резать глаз, пока глаз к нему не привыкнет. Отличительной чертой стиля Флорентина, его опознавательным знаком было стремление поразить и ошарашить.
– Ну, если вам захочется меня тоже сделать одним из персонажей, можете героя так и назвать – Флорентин. Только не Коррипио, ни в коем случае не Коррипио. В конце концов, Флорентин – мой псевдоним, и только в Руане люди поймут, о ком идет речь, а на руанцев мне плевать. Про меня в городе чего только не нашептывают, чего только обо мне не выдумывают. Вы за мной больших грехов не найдете, уверяю вас, а массовое воображение, оно всегда бывает злее и безумнее, чем фантазия одного человека, даже если фантазировать – его профессия. К тому же вы, скажу прямо, пока еще не настоящий писатель. Первый роман… Или у вас есть и другие, но еще не напечатанные? Их отвергли? А может, вы сами сочли их недостаточно зрелыми?
Последние вопросы Центурион пропустил мимо ушей, заметив:
– У вас прекрасный псевдоним, поздравляю.
– Правда? Вам нравится? Не знаю, сам я уже слишком к нему привык…
– Он сразу запоминается. На самом деле остальные тоже запоминаются, мне говорили, что у вас их несколько и вы меняете их по мере необходимости. Да, мысль хорошая, и я, скорее всего, воспользуюсь вашим разрешением. Или вы предпочли бы Лоредана Ларше? Тоже вполне подошло бы для “существа из воздуха”, как назвал литературных героев Саватер в своей великолепной книге[40]. Но вы ее наверняка читали… Значит, я могу рассчитывать на ваше согласие? На то, чтобы я вставил вас в роман?
– Конечно. В принципе, я ничего не имею против. А какова будет моя роль? Мы ведь с вами только что познакомились.
– Вы свою роль уже описали сами. О Флорентине по городу ходят тысячи историй, есть из чего выбирать, и мало что надо будет придумывать… Но может быть и так, что по сюжету главный герой придет к вам, чтобы получить некую информацию, что, собственно, и делаю сейчас я. Как к человеку, от глаз которого ничего не укрывается, который выступает в роли бдительного наблюдателя и защищает город от всякого рода бесчинств, если только это не грозит развязать цепочку новых, но тогда он просто хранит молчание. И всегда чувствует, о чем стоит сказать, а что лучше утаить. Его ум всегда пребывает в состоянии боевой готовности, но этот человек ведет себя осмотрительно, не грешит ни безрассудством, ни чрезмерной суровостью.
Этот беглый набросок польстил Флорентину, а главное – заинтриговал его, словно ему было любопытно увидеть свое лицо на портрете, который не совпадал с тем, как изобразил бы себя он сам. Флорентин достал одну из своих хилых сигареток, такую тонкую, что она сломалась, стоило ему несколько раз мягко стукнуть ею по портсигару. Он с досадой швырнул сигарету на пол, хотя рядом стояла пепельница, и изящными пальцами ловко вытащил новую.
Они сидели вдвоем за столиком в “Одноглазом филине”, где Флорентин назначил встречу учителю в унылом темно-сером костюме. Перспектива стать героем романа его явно прельщала вне зависимости от того, кто будет автором – еще никогда не издававшийся и не слишком молодой человек или какой‐нибудь самовлюбленный идиот. Центурион именно на это и рассчитывал, но и, льстя репортеру, старался не перегибать палку, чтобы не вызвать подозрений. Лицо Флорентина осветилось несколько простодушным восторгом. Он щелкнул зажигалкой
