Воспоминание было мимолетным, но я с раздражением следил за огоньком зажигалки (хотя раздражение было столь же нестойким, как и ее огонек), словно тот неприятный эпизод не был похоронен и по прошествии двадцати лет. А он был похоронен, во всяком случае, ничего подобного больше не случалось. Двадцать лет – это много, и за такой срок любые воспоминания блекнут, так что легко вообразить, какими эти годы становятся для узника, сидящего за решеткой. А примерно на такой тюремный срок я обреку, если удастся, одну из трех моих женщин. И лучше будет, если удастся, а если нет, Тупра запросто прикажет выманить ее из города, отвезти в лес, заставить выйти из машины, а потом на большой скорости сбить с ног и проехать по ней два-три раза для надежности. Или сбросить с обрыва, выдав это за несчастный случай, поскольку люди часто ведут себя неосторожно. Машину придется украсть, как поступают террористы из ЭТА или ИРА, начиняя ее взрывчаткой и оставляя рядом с намеченным объектом – автомобилем судьи, или военного, или предпринимателя, а то и паркуя у супермаркета. Тупра на такое способен. К счастью, пока он еще не проявлял нетерпения и не звонил мне, но я боялся, что это вот-вот случится. А когда ему что‐то приспичит, остановить его трудно.
– Защитник города, человек, который все замечает, – повторил Флорентин. – Человек неоднозначный и сам страдающий от своих знаний. Который должен взвешивать все, что говорит. Весьма привлекательный персонаж для романа, это правда. Но вы же не думаете, что я и на самом деле такой? Благоразумный и сдержанный? Что если я о чем‐то не рассказываю, то не рассказываю лишь во избежание еще больших бед? И помалкиваю про какие‐то злоупотребления и аферы, чтобы не получилось еще хуже? Нет, если я о чем‐то помалкиваю, значит, так удобней мне самому или я просто не могу это пока обнародовать. Здесь есть весьма могущественные люди, а я не отношусь к числу неприкасаемых. Да, меня уважают, меня боятся и поэтому стараются не злить. Но неприкасаемым я не являюсь, нет, ни в коей мере. – Он помолчал, а потом заговорил совсем другим тоном: – Скажите мне вот что… Не могу не спросить, потому что эта мысль меня буквально завораживает. А не может быть такого, что мы с вами прямо сейчас вроде как невольно уже разыгрываем некую сцену из романа? Или репетируем? – Его вопрос прозвучал почти по‐детски наивно, я почувствовал в нем искреннее волнение, как если бы это помогло Пепорро вдруг вырасти в собственных глазах. Для полноты картины ему оставалось только достать из кармана расческу и немного пригладить волосы, и он действительно собрался было это сделать, но все‐таки передумал.
– Можете не сомневаться, Флорентин, эта сцена попадет в книгу, хотя, само собой, со всякими прикрасами и завитушками. Так что давайте договоримся, как мы станем действовать. И каким боком все это повернем, – ответил Центурион с открытой улыбкой, переводившей его слова в шутку. Но и шутя, он говорил как будто серьезно.
Ему стало понятно: с этого мгновения главный автор газеты “Эсперадо” станет держаться перед ним так же, как перед публикой, но публикой более непредсказуемой и требовательной, менее пассивной и одноликой, чем в массе своей бывают телезрители, то есть станет вести себя как великий актер, к которому обращены нетерпеливые взоры. Надо было лишь внушить ему мысль, будто все сделанное им и сказанное, любые жесты и манера речи пойдут в дело при создании литературного персонажа, а может, потом и экранного.
Литература позволяет увидеть людей такими, какие они есть, даже если этих людей не существует или, в случае удачи, они будут существовать вечно, поэтому она никогда не утратит своего значения. К тому же Флорентин был истинным любителем литературы, его статьи, заметки, как и незамысловатые выступления на “ТелеРуане”, были напичканы цитатами и всякого рода отсылками, хотя он знал, что для многих зрителей все это пустой звук. Но порой позволял себе довольно развязно сказать в камеру: “Я знаю, что большинству из вас вряд ли известно, кто такие кардинал де Рец, или Эркман-Шатриан, или Шефтсбери. Не важно, зато это знаю я, и знаю, что они весьма кстати в разговоре на нашу более чем легкомысленную тему. А будь они известны еще и вам, вы бы получили от беседы куда больше удовольствия. Они всегда ко времени, сколько бы времени их от нас ни отделяло. Читайте и учитесь, для этого и существует городская библиотека”. А потом возвращался к своим злым шуткам и глупой болтовне. Но людям такие поучения настолько нравились, что сразу после передачи в библиотеку спешили ремесленники и любопытные домохозяйки, прося что‐нибудь из сочинений “кардинала Дерреца”, или “Германа Шатриана”, или “Шекспирсбери”, хотя часто получали отказ.
А еще Центурион понял, что победил Луве де Кувре, а также Лоредана Ларше и даже Шанфлёри или Фернанду Меснадеро – всех одним ударом, поскольку пообещал придать образу Флорентина иной масштаб, поднять его на новый уровень, о котором тот никогда и мечтать не смел.
