Флорентин по‐птичьи выпятил грудь, выпрямился, а из четырех пальцев – кроме большого – сложил фигуру, которая должна была обозначать: “Уф, тут только начни – никогда не закончишь”, или: “Уж и не знаю, что вам рассказать, столько тут всего накопилось”. Именно про Люитвина он готов был выложить все, хотя Центуриона больше интересовала Селия. Но следовало спрашивать про обоих.
– Ну, это отпетый мерзавец, беглый…
– Беглый? И откуда же он сбежал?
– Он родился в Катилине и всегда был жуликом. Сперва, еще в ранней юности, перебрался на наш Левант, ведь там крутится больше денег, делается больше дел, а значит, и разных возможностей больше. Но ему пришлось со всех ног бежать из Кастельона после пары лет тюрьмы. Срок он получил небольшой, поскольку пошел на сотрудничество со следствием, выдал нескольких подельников и подставил кое‐кого из муниципального совета. Короче, там ему оставаться было никак нельзя – много кто имеет на него зуб, и вернуться туда он никогда не посмеет. А к нам снова явился несколько лет назад и применил тамошний опыт, только еще его усовершенствовал, да и вести себя стал осторожней.
– Спасибо, Флорентин, но все это мне уже известно. А почему бы вам не разоблачить его махинации? То есть не рассказать о нем все как есть?
– По двум причинам: во‐первых, в его делишки замешано слишком много других людей, и если рухнет весь карточный домик, это будет иметь для них роковые последствия; во‐вторых, он невероятно нравится публике, как вы, полагаю, уже заметили. А я должен подобные вещи учитывать и думать о неприятностях, которые способны причинить мне главари этой мафии. По отношению к ним можно позволить себе разве что легкое злословие – и не более того. Но вот против народной симпатии идти не следует, ни в коем случае. Или очень осторожно, постепенно сея отдельные сомнения и решаясь время от времени на отдельное колкое замечание. Прямые обвинения в адрес Люитвина обернутся против меня же самого, пока он не попадет в немилость или меня не полюбят больше, чем его. Я начал двигаться в этом направлении благодаря телевидению, но срок пока еще не настал. Остается лишь удивляться, как сумел привлечь на свою сторону руанцев такой наглый и грубый тип. Поэтому пока я ограничиваюсь то намеками, то мелкими уколами, то шуточками, то задаю каверзные риторические вопросы, но только изредка и вскользь, ничего не утверждая. – Флорентин немного помолчал, пригладил пиджак, подтянул брюки и собрался было снова достать расческу. Потом, кажется, решил, что такому персонажу, как он, следует немного порассуждать: – Люди бывают очень опасными, страшно опасными, они вызывают омерзение и внушают страх. И в массе своей, как правило, отвратительны, поскольку заражают друг друга своей низостью, своими обидами, которые холят и лелеют в душе, а потом выпускают на волю и готовы, исходя злобой, обрушить на кого угодно. Толпы надо бояться, надо бежать от нее, и даже если поначалу в отдельных головах разум сохраняется, вскоре все они до одного превращаются в безумных дикарей. Если тебя посчитают своим врагом, тебе крышка, тебя распнут. И не поверят ни одному твоему слову, направленному против их любимца, – пока по нелепой прихоти не сменят своих предпочтений. А такой час приходит, всегда приходит, однако порой не слишком спешит и задерживается на годы, а на своем пути многих срезает под корень. Потом они могут пожалеть, но запоздалые сожаления никого никогда не воскрешали, если, конечно, и вообще будут сожаления, ведь народ привык судить себя более чем мягко и легко оправдывает свои самые тяжкие преступления. Вспомните историю – хоть древнюю, хоть недавнюю, – в ней полно убийц, которых почитали. Посмотрите, что происходит прямо сегодня в Стране Басков, совсем рядом с нами.
Такой поворот заинтересовал Центуриона:
– А что происходит в Стране Басков?
– Как это, что там происходит? Вы что, не читаете газет? Не следите за итогами выборов? Примерно сто восемьдесят тысяч голосов отдано партии, которая поддерживает и восславляет террористов, выступающих каждый раз под новыми именами. Начните пересчитывать их по порядку – устанете, не дойдя до первой тысячи. Вы понимаете, что такое сто восемьдесят тысяч человек, одобряющих и подзуживающих убийц? Мороз по коже продирает!
Флорентин говорил сурово, и Центурион подумал, что, если бы тот подозревал в чем‐то одну из трех женщин, он бы так и сказал. Но ему и в голову не пришло связывать их с ЭТА и уж тем более с ИРА. Флорентин глянул на свой лимонного цвета галстук и пальцем смахнул незаметные, а скорее воображаемые, пылинки:
– А кроме того…
– Кроме того?..
