А вот в Руане считалось почти естественным существование типов вроде Командора, Беруа или других, еще похуже, скажем, обаятельных мошенников и вымогателей вроде Лопеса Ксирау, или бездушных, но носящих овечью шкуру врачей (насколько я понял) вроде Видаля Секанелла, или жестоких тиранов вроде Фолькуино Гауси. И так здесь наверняка было всегда, поскольку в этом рыхлом, безвольном и всеядном городе каждый исполнял ту роль, которая была назначена ему в результате броска костей – хорошую, плохую или ничем не примечательную. И если изъять хоть кого‐то из общего пейзажа, картина станет размытой, искаженной и неполной – вот почему здесь спокойно воспринимали любое новое явление и легко с ним свыкались. Коль скоро ты становишься частью общей панорамы – не важно, уродуя ее собой или украшая, – это уже само по себе считается достаточной заслугой, и если кто‐то умирает, по покойному звонят колокола, навлекая на город туман, и вечер “спускает с неба шторы до рассвета”, поскольку отсечение любого органа, даже пораженного гангреной, вызывает сожаление.
В Руане, вне всякого сомнения, считались со строками из Псалтири: “Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж. Напрасно вы рано встаете, поздно просиживаете, едите хлеб печали, тогда как возлюбленному Своему Он дает сон”. Зачем утруждаться стражам Руана, если Господь из века в век охраняет его, и город все еще стоит, и по‐прежнему высятся в нем церкви Святой Агеды, Святого Иоанна у Латинских врат и собор Святого Томаса Кентерберийского, а горожане продолжают идти в ту и другую сторону по мосту, перекинутому через покрытые рябью, но никогда никуда не спешащие воды Лесмеса?
– Понимаю, – ответил я. – А Мария Виана? Что вы можете рассказать про нее? Кроме того, что знают все, разумеется. Откуда приехала она? Где жила раньше? Кем была, пока не вышла за Гауси? Как получилось, что он решил жениться именно на ней? Наверняка за долгие годы вдовства были и другие претендентки. Правда, не скажу, чтобы меня удивил его выбор. Ее нельзя назвать ослепительно красивой, но что‐то такое она излучает, что‐то такое… – Я не решился произнести слово “сексапильность”. – Не знаю, как это определить. Что‐то особенное, на мой личный взгляд.
Флорентин вздрогнул, глянул в одну сторону, потом в другую, словно отыскивая спасительную лазейку, и весь как‐то съежился. Покрутил туда-сюда кружку с пивом и нервно зажег одну из своих смешных сигарет, как будто боялся этого вопроса с самого начала нашего разговора. Немного белой пены осело на ухоженных усах и бородке, что сделало его еще больше похожим на героя Диккенса.
