– Вы в этом уверены, Флорентин? На свете не бывает людей, которые были бы лишь такими, какими кажутся. Жизнь научила меня совсем другому: чем прозрачней выглядит человек, тем больше он старается скрыть. И необязательно что‐то плохое. Скажем, он просто стесняется каких‐то своих способностей или достоинств. Я знал домашних хозяек, которые оказывались великолепными пианистками – на уровне Горовица, только не верили в себя и были лишены амбиций. А чем занималась Селия до Руана?
– Тем же самым, как вам наверняка известно. Была учительницей в Сантьяго или в Ла-Корунье. Там она скучала, а здесь ей еще и жалованье повыше предложили. У нас климат хотя и холоднее, но меньше дождей и больше солнца. А с чего вы решили, будто Селия что‐то скрывает? Мне она кажется женщиной без секретов. Самое загадочное в ней то, что она так безумно любит этого олуха. Вы видели, как он одевается? А как изъясняется? А?
Было смешно слышать это от Флорентина, наряженного в ярко-красный или рыжий костюм, прикрытый длинным плащом или длинным пальто. Хотя, справедливости ради, отмечу: он был менее эклектичен, чем Лопес Лопес, и в его манере одеваться гармонии было больше. Все рассказанное репортером совпадало с моими собственными сведениями, и я задумался: насколько серьезно в Мадриде готовили для меня эту информацию, если добыть ее можно самым элементарным способом?
– Селию, конечно, не назовешь верхом изящества, чего стоит только эта ее походка, как у пони, однако по сравнению с мужем… Они очень любят друг друга, и, возможно, она любит его за то, что он так безумно любит ее. А еще Люитвин страшно ревнив, если вы этого не знали. Он считает, будто владеет чистокровным иноходцем, а не обычным пони.
– Да, он меня предупредил, чтобы я не позволял себе ничего лишнего с его женой. Кроме того, мне кое‐что про его ревность уже рассказали.
– Знаете, – Флорентин воспользовался поводом, чтобы оставить в покое Селию, о который был превосходного мнения, как и все в городе, но которая мало его интересовала именно из‐за отсутствия у нее очевидных грехов, – отчасти меня сдерживает и это тоже: пылкая любовь Люитвина к жене. Если однажды я решу пригвоздить его к позорному столбу, разоблачив многослойные сети – коррупции, шантажа и подкупа, если он пойдет под суд и угодит в тюрьму, а оснований для этого вполне достаточно… Понимаете, мне будет жаль ее – ведь она сразу утратит половину своей жизнерадостности, или даже больше половины. В какой‐то мере будет жаль и его тоже. Он ведь оттуда не сможет контролировать поведение Селии и начнет сходить с ума при мысли, что она спуталась с каким‐нибудь проходимцем, поскольку ему кажется, будто обольстить ее мечтает каждый встречный. Знаете, этих двоих роднит жизненный восторг, роднят оптимизм, легкое отношение к жизни и
Флорентин следил за своим словарем: он говорил про походку Селии “как у пони”, а не “лошадиная”, “снисходительность”, а не “жалость”. Слово “пони” он произносил на английский манер, и в его устах оно звучало как
Судя по всему, в Руане люди привыкли мириться с тем, что есть, не портить себе настроение и нервы по пустякам и воспринимать все со стоическим фатализмом. То есть не так, как в местах, где немногочисленное население (по крайне мере, в Испании или Ирландии) порой не может жить без смертельной и неизбывной ненависти, способной из поколения в поколение подпитывать собой душевные силы, заставлять сражаться и находить объяснения любым своим несчастьям. Кого‐то ведь надо винить в собственных лени, апатии, прошлых и нынешних неудачах и злосчастной судьбе, которая, как им твердят, неизбежно преследует их от рождения до смерти. Виновато прошлое, виноват твой прадед и чей‐то прапрадед. В таких местах слишком хорошо все помнят и все глубже погружаются в память.
