– Ну, тут вы меня застали, как говорится, со спущенными штанами и с голой жопой, – простонал он, и я сразу увидел перед собой Пепорро, Коррипио, а может, и Пепона, всех троих вместе, заслонивших собой толпу французов – и даже Фернанду Меснадеро, она‐то уж точно никогда не позволила бы себе такого вульгарного выражения, если бы, конечно, не принадлежала к числу девиц, которые щеголяют напускной грубостью и которых непонятно почему становится все больше. – Про Марию Виану я, если честно, почти ничего не знаю, о ней вообще мало что известно и мало что можно рассказать. То есть о том, какой она была до приезда сюда. Вы не могли не заметить, что держится она просто безупречно и вписалась в здешнюю жизнь, словно считает себя маленькой принцессой Руана. При таких деньгах и с такой внешностью она добивается невозможного – никого не обижает ни вольно, ни невольно. И не вызывает злобы. Мария Виана близко никого к себе не подпускает, как и вся их семья, но и не чванится. Мало с кем общается, ведет себя замкнуто, но дружелюбно. Каждому спешит улыбнуться и сказать любезность, хотя улыбка у нее не слишком теплая, думаю, теплота вообще не в ее натуре… Вот она, пожалуй, была бы подходящей героиней для романа. А может, на поверку оказалась бы пустышкой, сфинксом без загадки, ширмой, за которой ничего не спрятано. Короче, Гауси вернулся в город после долгого отсутствия и привез с собой жену. Будто бы подцепил ее в Мадриде, или в Сантандере, или в Севилье, но ни тамошнего акцента, ни характерной жестикуляции у нее нет. Возможно, она дочь какого‐нибудь большого друга Гауси, уже покойного, или делового партнера, или дипломата, не сидевшего подолгу на одном месте. Впечатление создается такое, будто Мария никогда не была связана с каким‐то определенным местом, а детство и юность провела, прыгая из страны в страну, не успев нигде пустить корни. Поэтому и говорит на нескольких языках, но на всех одинаково плохо, ни один к ней не пристал. Правду знает только Гауси, но он не из тех, кто станет давать объяснения любопытным или даже друзьям. И вообще, он всяких объяснений явно избегает, не любит, когда лезут в его дела – особенно семейные: “Она моя жена – и точка”. Или так: “Не о чем тут говорить, нечего обсуждать, нечего вынюхивать, не о чем спрашивать. Спрашивать про нее – наглость, поскольку ответственность за все с ней связанное несу я один. То же самое касается моих детей, моей прислуги и даже моих собак”. Обычно так держат себя люди, наделенные властью. Они считают, будто облагораживают всех, кто их окружает, хотя те и без того обладают, само собой, кучей достоинств, почему их такие, как Гауси, к себе и приближают. Ну, известное дело: “У меня все может быть исключительно первого сорта – от шофера до жены”. И тем не менее ему решительно не нравится, чтобы коллеги были в курсе каждого его шага и знали, за какие ниточки он дергает, какие планы разрабатывает и как намерен развивать свой бизнес. Каждый должен знать лишь то, чем ему положено заниматься.
“Как в наших спецслужбах, – подумал я, имея в виду под «нашими», разумеется, британские. – Каждая пешка должна быть осведомлена лишь о своей задаче и никогда – обо всей схеме или общем плане. Я и сейчас обладаю в лучшем случае половиной информации, работая, как всегда, в потемках при фонаре, который мало что освещает. Да и зачем мне больше? Больше мне знать не следует”.
– Так что же Мария? – Мне не хотелось, чтобы он продолжал распинаться про Фолькуино, который казался мне всего лишь разбогатевшим мужланом, правда освоившим, хоть и весьма поверхностно, некие культурные азы – скорее благодаря живописи, чем книгам.
– Про нее я вряд ли смогу еще что‐нибудь сказать. По одной из версий, она происходит из мадридской семьи. Космополитичной семьи, что в моем понимании означает: без прочных корней, кочевавшей по свету и не слишком богатой, какие живут обеспеченно, пока глава семьи приносит в дом приличное казенное жалованье. А после его смерти им остаются жалкие крохи. Этим можно объяснить, почему она вышла замуж за провинциального богача, эксцентричного и самовлюбленного…
– Но ведь Мария – не юная девушка. Чем‐то она должна была заниматься в молодости, еще до Руана. Женщины уже давно ведут себя не так, как героини Джейн Остин. И даже не как героини Бальзака.
Флорентин погладил свою бородку, очень энергично почесал подбородок и картинно вздохнул:
– Разумеется, разумеется. Но я ничего об этом не знаю и ничего не могу вам сказать. Хотя понимаю, что тем самым сильно вас разочарую, мой бравый Центурион. Вижу, как мало толку от моих рассказов, и бесконечно о том сожалею. Если так пойдет и дальше, могу остаться без роли в вашем великом романе, который просто обречен на успех. – Теперь в его тоне слышалась уже откровенная насмешка.
