Пожалуй, репортер мне так до конца и не поверил, или ему было плевать, получит ли он место в сомнительном первом романе неизвестного и немолодого автора. Пожалуй, он согласился побеседовать со мной, чтобы составить хотя бы поверхностное представление обо мне самом – и не более того. От нечего делать захотел прощупать последнего любовника Инес Марсан, которая не отличалась особой любвеобильностью. Возможно, однажды я послужу ему темой для статьи на полполосы в “Эсперадо”, или он упомянет меня в своей программе на “ТелеРуане”.
– Как вы сами убедились, я не большой любитель почесать языком.
Наша встреча подходила к концу, и вряд ли я мог рассчитывать еще на одну.
– Не скромничайте, Флорентин. Поверьте, вы мне очень помогли, даже очень, и слушать вас – огромное удовольствие. Вы великолепный рассказчик, что может подтвердить кто угодно. А если люди не спешат это подтвердить, то напрасно, поскольку общее мнение именно таково.
– Правда? Вы лично слышали подобные отзывы? – У Флорентина явно случались приступы суетного тщеславия. Тщеславия, взбитого в густую пену, какое свойственно художникам или поэтам. Или местной знаменитости вроде него.
– Кто бы стал сомневаться. Родители моих учеников часто вас упоминают. Но если говорить честно, то чаще матери. И учительницы. Сразу видно, что следят за всем, что вы делаете, и это им интересно. Они поддерживают вас на девяносто процентов. Вам бы следовало переключиться на общенациональную прессу. Неужели до сих пор не получали интересных предложений? Скажем, от какого‐нибудь частного телеканала? У вас бы не было конкурентов – благодаря вашему внешнему виду, эрудиции, остроумию и сходству с Феджином… – Но льстить ему слишком откровенно и дальше вряд ли стоило, поэтому я притормозил: – Позвольте задать вам последний вопрос.
– Значит, вы заметили? – Его порадовало, что я сравнил его с Феджином. – Хотя это понятно, ведь вы человек образованный и к тому же англофон. Да, какие‐то предложения я и вправду получал, но тут есть одна загвоздка. В Мадриде или Барселоне я не чувствовал бы под ногами твердой почвы. Не знаю… Пожалуй, мне было бы нелегко там акклиматизироваться. Говорите, девяносто процентов? – Цифра его явно озадачила. – Давайте спрашивайте, я к вашим услугам.
Он вроде бы меня подбадривал, но одновременно взял пальто с длинной скамейки и стал его расправлять, таким образом давая понять, что вопрос будет действительно последним. И ждал, естественно, что счет оплачу я. А я тотчас достал бумажник и взмахнул им у него перед глазами, что означало: “Даже не спорьте. Это мой долг. Я ведь украл у вас столько драгоценного времени”.
– А что вы могли бы сказать про Гонсало Де ла Рику?
Он явно удивился, но потом на лице его отразились невольное раздражение или досада из‐за того, что какое‐то имя прошло мимо его внимания.
– Вряд ли я когда‐нибудь слышал или видел написанным это имя. Кто он? Приезжий?
– Скорее всего, да. Он был в Руане проездом, и мы побеседовали всего несколько минут. Старый приятель Инес Марсан, как она его представила. Наверное, из Мадрида или Овьедо. Может, вы когда‐нибудь видели их вместе, не зная его имени. Толстяк лет пятидесяти, совсем седой, но без намека на лысину. Вьющиеся волосы и маленькие глазки, очки, крошечные зубки, похожие на квадратные таблетки. Очень разговорчивый, любит пошутить. Весьма недоволен демократией и считает, что людям надо поменьше всего знать. Вернее, они должны получать меньше сведений из прессы, телевидения и радио, которые сегодня, на его взгляд, дают им уверенность, что можно вмешиваться во все и выносить свое суждение по любому поводу.
– Нет, такого человека я не припоминаю. Видите, опять должен вас разочаровать. Но могу сказать одно: этот Де ла Рика несильно ошибается. В демократии есть очевидные лакуны, и порой она создает лишние проблемы. Разумеется, что угодно другое много хуже демократии, во всяком случае, как правило, на практике оказывается много хуже. О чем предупреждал Токвиль и о чем говорил Ортега-и-Гассет в тысяча девятьсот двадцать девятом году: “человек-масса” – это тот, кто полагает, будто знает все, а на самом деле не знает ничего. Но Ортега даже вообразить не мог, насколько размножатся такие типы шестьдесят лет спустя. Хотя это ни в коей мере не является виной демократии. Поскольку в двадцать девятом году здесь ее не было. Как, впрочем, не было почти никогда.
